Лекарка для Викинга - Маргарита Фуаро

Глава 8. Брат с улыбкой

Наутро Сольвейг сама протянула мне руку.

Неохотно. С таким лицом, будто протягивает не ладонь, а собственную душу на проверку. Но сама.

Для Волчьего дома это, кажется, было почти чудом.

Я сидела на низкой лавке у стены, передо мной стояла миска с тёплой водой, рядом лежала чистая ткань, которую Гудрун выдала так, будто отрывала кусок от собственного сердца. Сольвейг села напротив и положила перевязанную руку на колени.

Женщины у очага делали вид, что не смотрят.

Смотрели все.

Даже дети.

Тора стояла у связок трав и резала какие-то сухие стебли коротким ножом. Резала слишком медленно. Тоже слушала.

— Болит? — спросила я.

Сольвейг поджала губы.

— Меньше.

— Пальцами пошевели.

Она пошевелила. Уже увереннее.

— Хорошо.

— Это значит, не сгниёт?

— Это значит, пока выглядит хорошо.

— Ты никогда не говоришь просто.

— Потому что просто обычно врут.

Сольвейг посмотрела на меня странно. Будто хотела обидеться, но не нашла за что. Потом всё-таки буркнула:

— Тора говорит, твоя вода вымывает не только грязь, но и силу.

— А ты как думаешь?

— Думаю, рука у меня пока на месте.

От очага кто-то тихо фыркнул. Не насмешливо. Скорее удивлённо.

Я осторожно сняла старую повязку. Рана выглядела лучше, чем могла бы. Края не расползлись, краснота умеренная, гноя нет. Для нормальной клиники — ничего особенного. Для этого дома — маленькая победа над привычкой замазывать всё жиром и надеждой.

— Ещё промою. Терпеть сможешь?

Сольвейг подняла подбородок.

— Я не Хальвдан, чтобы меня держали.

— Хальвдан держался лучше половины взрослых мужчин, которых я видела.

Она моргнула.

— Ты видела много мужчин?

— Больше, чем хотела. Обычно в крови, грязи и с уверением, что “само пройдёт”.

Сольвейг явно не всё поняла, но общий смысл уловила и осторожно хмыкнула.

Я промыла рану. Она поморщилась, но не вскрикнула. Женщины у очага зашептались тише. Для них это тоже было доказательством: боль есть, но терпимая; рана не темнеет; девушка не падает замертво от моего прикосновения.

Неплохое утро для ведьмы.

Если забыть, что Хравн вчера фактически потребовал вывести меня на тинг.

Если забыть, что кто-то в этом доме хотел ослабить Хальвдана.

Если забыть, что за моим собственным запястьем всё ещё следил стражник.

Я закончила перевязку.

— Менять вечером. И не мочить в грязной воде.

Сольвейг кивнула. Потом вдруг быстро сказала:

— Я не хотела… вчера.

— Что?

— Про ведьмин след.

Я посмотрела на неё.

Ей явно было стыдно. От этого она злилась ещё больше.

— Хотела, — сказала я. — Просто теперь, возможно, хочешь меньше.

Она насупилась.

— Ты неприятная.

— Зато рука целая.

Сольвейг снова фыркнула, поднялась и ушла к очагу, прижимая перевязанную ладонь к груди уже не как проклятие, а как важную вещь.

Гудрун прошла мимо меня с корзиной.

— Не зазнавайся.

— Я даже не успела.

— Успела глазами.

— У меня выразительные глаза.

Гудрун остановилась, посмотрела на меня так, что я снова вспомнила: эта женщина могла командовать домом лучше, чем многие армией.

— Глаза держи при себе. Сегодня будут люди.

— Какие люди?

— Мужчины ярла. Те, кто не был в доме, когда ты колдовала над мальчиком.

— Лечила.

— Им всё равно, как ты это зовёшь.

Она ушла, звякнув ключами.

Я посмотрела на Хальвдана.

Мальчик лежал ближе к двери, как я и просила. Не на сквозняке, но дальше от густого дыма. Спал. Жар, кажется, уже не поднимался так страшно, но слабость держала его крепко. Иногда он кашлял во сне, и каждый такой кашель отдавался у меня где-то под рёбрами.

Я всё ещё не сказала Эйрику о ночных голосах.

И каждый раз, когда смотрела на Хальвдана, эта тишина становилась тяжелее.

Но сказать без доказательств — значит подставить себя.

А если подозревать всех, нужно сначала понять, кто здесь кому брат, кто кому враг, кто кому улыбается перед тем, как сунуть нож под ребро.

Как оказалось, ждать долго не пришлось.

Ближе к полудню дом наполнился мужскими голосами.

Сначала с улицы донёсся смех. Не такой, как у воинов Эйрика — короткий, грубый, будто смех тоже должен быть дозирован. Этот был лёгкий, широкий, заразительный. Потом распахнулась дверь, в дом ворвался холод, запах мокрой кожи и свежего снега, и вошли несколько мужчин.

Впереди шёл тот, кто смеялся.

Светловолосый, высокий, но не такой тяжёлый, как Эйрик. Двигался свободнее, легче. На плечах мех, на поясе нож, в волосах капли тумана. Лицо открытое, живое, с улыбкой, от которой у женщин у очага сразу изменились глаза. Кто-то улыбнулся в ответ. Кто-то опустил взгляд, но не от страха.

Так улыбаются людям, которых ждут.

Он остановился у очага, скинул перчатки и обвёл дом взглядом.

Когда увидел меня, улыбка не исчезла.

Просто стала внимательнее.

— Так вот она какая, — сказал он.

Голоса стихли.

Я осталась сидеть на лавке, хотя все вокруг будто ждали, что я встану.

Не встала.

— Зависит от того, кого вы искали, — ответила я.

Улыбка стала шире.

— Ведьму, которая вытащила моего племянника из рук Хель.

По дому прошёл шёпот.

Племянника.

Значит, брат Эйрика.

Асгейр.

Имя всплыло в памяти вместе с рассказом Асты: брат ярла, улыбчивый, опасный, тот, кому выгодна слабость Хальвдана.

И вместе с ночным голосом:

“Мальчишка должен был ослабнуть, а не выжить”.

Я не знала, был ли это он.

Но его голос сейчас был слишком приятным, чтобы ему сразу верить.

— Я не вытаскивала его из рук Хель, — сказала я. — Я заставила его пить воду и убрала меха.

Один из мужчин за его спиной рассмеялся.

Асгейр тоже.

— Слышали? Вода победила смерть. Надо будет сказать Хравну, он расстроится.

Тора резко подняла глаза.

Гудрун застыла у полки с чашами.

В доме стало опасно тихо. Шутить над Хравном, видимо, можно было не всем и не всегда.

Асгейр будто не заметил.

Он подошёл ближе. Стражник у моего угла напрягся, но не остановил его.

— Асгейр Ульвссон, — представился он, чуть склонив голову. — Младший брат сурового камня, который правит этим домом.

— Он знает, что вы так его называете?

— Конечно. Поэтому я пока жив.

Несколько воинов улыбнулись.

Я — нет.

Асгейр посмотрел на моё запястье. На верёвку. На следы. Улыбка стала мягче.

— Тебя всё ещё держат