Безупречная репутация - Марьяна Брай

— Рекламу? — граф нахмурился, не понимая этого богопротивного слова.

— Именно. Мы напишем, что «Светский Петербург» провел расследование. Окажется, что алмаз вы продали лично какому-нибудь заграничному коллекционеру, а нынешний обладатель камня, дабы заявить о его уникальности, сам выдумал историю про проигрыш, чтобы цена выросла! Мы подадим это как анализ от нашего главного редактора. Анализ рынка драгоценностей!

Я видела, как в голове Андрея Петровича шестерёнки со скрипом начали вращаться в другую сторону.

— То есть… я его не проиграл, а выгодно вложил?

— Именно! А про статью с алмазом мы напишем: «Наш корреспондент стал жертвой мистификации со стороны агентов покупателя.». Это добавит вам веса, как человеку дела, а не игроку. Понимаете? И, пожалуйста, скажите… между нами… алмаз и правда ушёл за долги?

Граф отвел взгляд, забормотал что-то про «неудачную партию в вист», но по его лицу было видно: я попала в десятку.

— Хорошо, — выдохнул он. — Делайте, что хотите, но завтра опровержение должно быть таким, чтобы ни одна собака в Английском клубе не посмела хмыкнуть в мою сторону.

— Это будет стоить вам определённого взноса в фонд развития независимой прессы, Андрей Петрович. И завтра же в клубах появятся люди, которые будут говорить, что знали о продаже алмаза и даже являлись свидетелями. А вы и не собирались скрывать сего факта! — я пододвинула ему книгу жалоб и предложений… вернее, мою будущую книгу доходов, где я зачеркнула уже написанную сумму и добавила к ней двадцать процентов.

— Боже мой, Платон Сергеевич и не подозревал, какого монстра он вырастил. Вы — чертовски опасная женщина.

— Я просто деловой человек, граф. Мои услуги по созданию этого «инфоповода» будут стоить вам вот этой суммы. И, разумеется, вы станете нашим постоянным подписчиком, но никому не признаетесь, что у нас сделка. Понимаете, надеюсь, что это больше в ваших интересах?

Когда граф, оставив на столе увесистый кошелек, покинул типографию, я подошла к окну. На часах было всего одиннадцать утра. Я уже заработала больше, чем вся газета за пару кварталов. Репутация — самый дорогой товар. И только что я начала торговать ею в розницу.

Я посмотрела на свои руки — на них остался легкий след типографской краски. «Ну что, Лизавета, — шепнула я себе, — кажется, этот век не такой уж и скучный. Главное — вовремя менять правила игры.».

Завтрашний номер обещал быть бомбой. А впереди у меня была встреча с мадам Жюли, которой я собиралась вернуть не только деньги, но и профессиональное достоинство. И, кажется, пришло время подумать о том, как объяснить отцу, почему у нас в кассе внезапно образовался профицит бюджета.

Коко вошел в кабинет через пару минут, сияя, как начищенный самовар.

— Лиза! Ты ведьма! Я видел их лица! Граф даже извозчику дал на водку больше обычного от радости!

— Это не магия, Коко. Это системный PR. И не забудь: нам нужны новые сплетни. Завтрашний номер должен продать сам себя! — я радовалась, что Николя больше не задает вопросов, не выясняет, о чём это я говорю.

А ещё я чувствовала, как азарт наполняет меня. До января оставалось всё меньше времени, но теперь я точно знала: эта типография станет моим золотым прииском, а Петербург — моей детской площадкой. Главное — помнить, что честь стоит дорого, но её восстановление — ещё дороже.

Глава 10.

Через пару дней пребывания на работе я впервые за долгое время позволила себе проснуться не от чувства надвигающейся катастрофы, а от запаха свежезаваренного кофе и звука бодрого шуршания газетных листов в гостиной. Сентябрьское солнце, уже не греющее, но удивительно яркое, заливало наш дом, превращая пылинки в золотую взвесь.

Сегодня был «домашний день» — редкая роскошь для антикризисного менеджера, работающего в условиях империи. Я вышла к завтраку в простом, насколько это возможно для середины века домашнем платье, и обнаружила всю семью в сборе. Папенька Платон Сергеевич сидел во главе стола, вооружившись пенсне. Перед ним лежал свежий номер «Светского Петербурга».

Его брови то взлетали к линии седеющих волос, то сходились у переносицы так плотно, что между ними можно было зажать монету.

— Лизанька, душа моя, — начал он, едва я коснулась губами его щеки. — Я, признаться, в некотором смущённом восторге. Или в восторженном смущении. Фомич доложил, что вчерашний тираж разошелся до полудня. До полудня! Мы допечатывали его ночью прямо с колёс. Говорят, на Невском за нашу газету едва ли не дрались кучеры, чтобы передать господам в экипажи.

Я невинно потянулась к вазочке с вареньем.

— Это же прекрасно, папа. Значит, петербургскому обществу наконец-то стало что обсудить, кроме погоды и цен на овёс.

— Обсудить, да, — отец кашлянул, постучав пальцем по колонке «Письма в редакцию». — Но позволь… Вот это письмо от некой «Скорбящей вдовы N», которая утверждает, что «один известный кавалергард с пышными усами уронил своё достоинство в пруд на глазах у всей Каменноостровской публики, пытаясь достать платок замужней дамы X.». Лиза, это же… это же почти скандал! А этот заголовок? «Усатый пловец и тайны Каменного острова»? Господи, Ронсар перевернулся бы в гробу!

Я звонко рассмеялась, глядя, как Софья старательно прячет улыбку за чашкой чая.

— Папа, Ронсар был бы в восторге от охватов! Посмотри на цифры. Тираж увеличился вдвое. А по моим прогнозам к следующему вторнику мы сможем смело говорить, что он вырос втрое. Люди не хотят читать про абстрактное благородство, они хотят видеть живых людей, с их маленькими и большими слабостями.

— И всё же, — папа старался выглядеть суровым, но уголки его губ предательски подрагивали, — откуда берутся эти письма? Редакция завалена ими! Неужели наш народ вдруг стал таким… эпистолярно активным?

Я обменялась быстрым взглядом с Николаем. Коко, мой сообщник по сбору сплетен в театральных кулуарах, как раз в этот момент пытался густо намазать маслом и вареньем и без того под завязку набитый кремом эклер. Он-то знал, что мы с ним выслушивали в ложах Александринского театра. Но даже он не догадывался, что все эти письма от «Оскорбленной невинности», «Случайного свидетеля» и «Тайного поклонника» написаны лично моей рукой на моём секретере.

— Народу нужно было только дать трибуну,