Свидание со смертью - Келли Крэй

— Засунуть его в бутылку — охеренная мысль! — взревел я, сжав эту проклятую душу еще сильнее в кулаке, словно мог выдавить из нее высокомерие. Моя рука дрожала от усилий причинить хоть какую-то порцию боли, которую Седрик в этой форме все равно бы не почувствовал — не смог бы почувствовать.

— Отпусти его, Смерть, — произнес Йоханн. — Я с ним поговорю.

— От этого никогда нет никакого толка!

— Я сказал, отпусти его, — настаивал Йоханн, повышая голос уже сам. — Отпусти его, и я клянусь, что с этого момента беру личную ответственность за него на себя.

Личная ответственность. Что это вообще должно значить?

Йоханн застрял здесь. Точно так же, как и я. Точно так же, как Флора. Точно так же, как этот сраный Седрик.

Именно из-за нашего неумения нести личную ответственность мы все здесь и оказались.

— Мне надоело, что ты вечно прикрываешь его задницу, — огрызнулся я и, круто развернувшись от Йоханна, швырнул богомерзкая душонка Седрика в сторону коридора, по которому только что прошел.

Освободившись, сфера заискрилась и затрещала — извергнув, пожалуй, целый шквал ругательств, которые был способен расслышать только Йоханн, — прежде чем эта скверная штуковина отскочила от стен, как шарик в пинболе, и умчалась из виду, устремившись воссоединяться с физической оболочкой, к которой была прикована навечно, словно паршивая собака в поисках своего мерзкого хозяина.

— Жнец.

Я резко повернулся к Йоханну.

— Чего?

Плуто сорвался с места и полетел к нам, и с трепетом черных крыльев опустился на плечо Йоханна.

— Грозный Жнец, — прокаркала птица, словно объявляя тревогу, а ее перья встали дыбом. — Жнец угрюмый.

Хотя мой гнев теперь перекинулся на Йоханна, хмурый взгляд старика смягчился, проволочные брови сошлись от беспокойства, а сеть глубоких морщин на его обветренном лице словно бы увеличилась.

— Плуто прав, — сказал Йоханн. — Это на тебя не похоже.

Он выдержал паузу, и его бледно-серые глаза вглядывались в темноту моего капюшона в поисках лица — или души, — которое он не смог бы найти, потому что я скрывал его. От всех. Включая, а может быть, даже особенно — его самого.

— Это как раз очень на меня похоже, — возразил я. — И Седрик давным-давно на это нарывался.

— Это, — повторил Йоханн, и его голос упал до шепота. — Только не говори мне, что ты убил его.

На это я ничего не ответил. И, пожалуй, меня немного коробило от того, что я не испытывал ни капли того стыда, который этот укоризненный тон в противном случае мог бы во мне пробудить.

Седрик перешел черту, и Йоханн не имел никакого права злиться, быть шокированным или еще как-то реагировать на то, что я наконец ответил на фирменный хаос этого ублюдка своим собственным.

Слегка покачав головой, с отражением смеси страха и изумления в глазах, Йоханн заговорил снова.

— Признаюсь, за все время, пока ты исполняешь свои обязанности, я никогда не видел тебя таким злым. Даже по отношению к Седрику. Уже по одной этой причине я могу лишь предположить, что его проступок был тяжким. Тем не менее, я напомню тебе, почему каждый из нас, включая Седрика, находится здесь.

Я не был тем, кто забыл.

— Избавь меня от лекции, — рявкнул я, отворачиваясь. — Я и так знаю, почему мы здесь.

— Мы баловались делами, которые нельзя обратить вспять, — крикнул он мне вслед, и его голос зазвучал эхом под куполом залы, а его слова — его тревога — задели меня за живое. — Играли с запретными силами. Каждый из нас запечатал собственную судьбу по собственной воле.

— К чему ты клонишь? — бросил я вопрос через плечо.

— К тому, — вспылил он, и в его голосе теперь тоже прорезался гнев, — чтобы напомнить тебе: эти роли, удерживающие нас от участи много худшей, не защищают нас от повторения тех самых проступков, которые и привели нас сюда в первую очередь. И от тех последствий, которых мы вряд ли избежим во второй раз.

— Мне решать, стоит ли мне рисковать.

Теперь я просто упрямился. Вымещал свое раздражение на Йоханне вместо Седрика, даже если старик только что удержал меня от того, чтобы навлечь беду — еще большую беду — на всех нас.

Фыркнув и презрительно махнув рукой, словно кричать на меня было все равно что кричать на пустую стену, он круто развернулся и, бормоча что-то по-немецки себе под нос, зашагал обратно к своему столу, хотя Плуто на его плече продолжал провожать меня своими бусинками-глазами.

— Жуткая драка, — прокаркала птица. — Седрик мертврик. Очко в пользу Грима. Больше не переходите ему дорогу.

Лучше и не скажешь. И как только эта чертова птица все схватывала на лету?

Я продолжил свой марш к выходу — потому что у меня все еще оставались души, которые нужно было собрать.

Более того, из-за необходимости заглянуть в библиотеку я опаздывал и отставал от графика.

Куда больше душ, чем одна лишь библиотекарша, взывали ко мне за то время, пока я вытаскивал ее из лифта. А потом вмешательство Седрика все осложнило.

И его присутствие рядом с библиотекаршей, тот факт, что он обыскал искореженный лифт в поисках улик ее смерти — уже одно это намекало на то, что он знал о недоставленной душе больше, чем следовало.

Возможно, он даже знал, что это была она…

Эта мысль. Она вернула тот самый давящий внутренний дискомфорт обратно в мою душу, которая сжалась за грудиной, словно импровизированное сердце, сжатое в кулаке страха.

Эмоция вернулась — такая же черная, неприятная и незваная, как и прежде.

И что это говорило о том, что мысли о библиотекарше быстрее и лучше вызвали ее, чем мудрые — пусть и надоедливые — предостережения Йоханна?

Все дело лишь в Черном Бассейне.

Именно это я говорил себе, выходя из Священных Залов в Лес Нижнего мира. Бесконечный серо-голубой — почти бирюзовый — туман клубился между рядами древних деревьев. Их лишенные листьев сучья сочились мхом, толстые стволы оплетали лианы, а корни раскинулись, словно кладбище окаменелых питонов.

Я шел среди них по исхоженной тропинке к отдельно стоящей каменной двери — порталу.

Он выведет