Аморальные - Алайна Салах

Вот прямо отлегло у меня, отвечаю. Хоть какая-то компенсация за тот пиздец.

От меня, видать, адреналином шарашит, потому что Эмма прямо подбирается вся.

— Всё нормально? А где Эдик?

— Пыль с жопы стряхивает, — как есть говорю.

Чую, пиздюк на меня таращится, и уже для него добавляю:

— Ты если лёгких бабок слупить захочешь — сто раз подумай. Лучше своими мозгами дрочиться, чем на пять лет к зоне прилипнуть. Бандерша ваша всем жопы не прикроет.

— Костя… — Эмма меня за локоть тянет.

Хер знает, что она хотела, потому что в кабинку хуй этот с окровавленным ебальником заходит. Пиздато я ему втащил — губу, походу, штопать надо.

— Кир, вставай давай, — салфетку выхватывает и к вафельнице прикладывает. — Всё, ехать пора.

Эмма тут же с места подрывается, чтобы защитника своего оглядеть. Я ложку беру и плов начинаю жевать. Пусть спасибо скажет, что я ногами его не отпиздил, а то бы потом неделю кровянкой ссал.

Пиздюк тут же вскакивает и из-за стола выходит. У них в детдоме тоже, видать, иерархия как на улице.

— Эдик, тебе в травмпункт надо, — Эмма вокруг другана своего кипишит, чем бесит страшно. — Зубы не сломаны?

— Да нормально всё, — бурчит. — Поедем мы, короче. Завтра тебе наберу.

Плов, кстати, нормальный здесь, хоть и жира на дне до хуя. А лаваш вот отстойный. Пересушенное старьё, которое в духовке погрели.

— И что это было, Костя?

Я башку нехотя задираю и на неё смотрю.

— Ты о чём?

— Ты в курсе, — глазами меня сверлит. — Ты зачем его ударил?

— Потому что он пидор, который меня наебал на двадцать пять лепех.

Вот реально полегчало мне, особенно когда эти двое съебали. Эмма психует, а мне внутри спокойно. Ни орать, ни кусаться не хочется.

— Он их вернул! И я много раз тебе говорила, что план был мой, а Эдик просто помогал.

— Тебя-то я не могу отпиздить.

— Он же просто позвал тебя извиниться!

— Извинялся твой дружбан, как на хуй посылал, — цежу, пока рожу его вальяжную вспоминаю. — Я, блядь, не лох, стоять и смотреть, как эта хуйня детдомовская в глаза надо мной стебётся. На суде бы он хуй так лыбился и руками разводил. «Если что — не держите зла».

— Кулаками проблемы не решаются, Костя, — чеканит по-учительски. — Сколько можно уже?

— Он ещё угрожать мне пытался и защитника твоего включать. Божился, что меня отпиздит, если тебя вдруг обижу.

— Предлагаешь злиться на него за это?! Его защита мне много раз жизнь спасала!

Короче, всё-таки взбесила она меня тем, что сломя голову за него вписывается. Так-то Эмму хер чем раскачаешь, а тут подельнику по ебалу разок прилетело, и сразу порвало её.

— Да тебе, ясен хер, заебись всё, что он говорит и делает! — рявкаю. — Он же дружбан твой пожизненный. Ты и побратать нас придумала, чтобы самой пиздато с ним общаться. Днюху вместе твою отпразднуем, на Новый год пусть с толпой детдомовцев к нам пригонит. А я, терпила, перетопчусь. Так же?

— Нет, не так! — шипит и на сто восемьдесят разворачивается. — Я на улице тебя подожду.

Я ложку с психу на стол кидаю. Блядь, вот так и знал: как не по её — сразу в стойло меня ставить начнёт.

Только вот хуй ей на этот раз. Раз хочет за другана топить — пусть топит, только подальше. Хер я буду вторым номером для своей тёлки.

Счёта не дожидаюсь, кидаю на стол пятерку и следом иду.

Смотрю — круги наворачивает вокруг тачки. Видно, что бесится.

Я сигналкой щёлкаю, чтобы в салон залезала. Чуть ли не первый раз такое, чтобы я спокойнее неё был. Точно не зря въебал.

Как на водительское запрыгиваю, она сразу к окну отворачивается. Щёки у самой аж бордовые от натуги.

— Слышь, — её окликаю. — Ты вроде сама как-то просила быть за тебя. А сама-то хули сейчас делаешь? Ты же, блядь, даже близко не догоняешь, каково мне с клеймом лоха жить. Это же для тебя Эдик этот — защитник и друган детства, а для меня-то он хуй с горы, который меня на бабки развёл и которому ни хера за это не было. И ты хоть из трусов выпрыгни — хуй что не изменится. Ты — да, а этот — стопудово мимо. И то, что он по ебальнику получил, — это хуйня. На улице его хер бы собакам скормили и в землю утрамбовали.

— Ты ему череп мог проломить, — сипит.

— Ну не проломил же. И ты давай строить меня по любой хуйне прекращай. Я мужик, в конце концов, и мужиком останусь. Если хочется с послушной шелупонью жить, которая снизу вверх на тебя смотреть будет — надо тогда другого искать.

Пока она продолжает в окно таращиться, я движок завожу и трогаюсь. Самому стремно чуток, что взбрыкнет и шмотки начнёт собирать, но хули уже теперь. Ползать за ней и прощения просить за свои понятия — это уж вообще дно.

Так и катим всю дорогу молча. Ладно хоть течка у неё, и не так обидно, что не поебемся.

Дома она сразу на кухню топает, а я иду отлить. Чая этого литр вылакал — хуй знает, как под себя не разлил.

Ещё и пловом несёт от шмоток, как будто я в чайхане смену оттарабанил. Всё нахер с себя скидываю и в душ залезаю. Интересно, сколько она ещё залупаться будет? А то до ночи времени ещё до хуя. Так-то могли вина тяпнуть и кинчик какой-нибудь глянуть.

Выхожу из ванной в полотенце замотанный и в гардеробную топаю через спальню. Потом чую сзади шаги.

Поворачиваюсь и застываю в ахуе. Эмма из дверей на меня смотрит в одном лифчике и трусах.

— Ты чего это? — спрашиваю и на автомате ляжки её обгладываю. Хуй знает, почему мне раньше костлявые вкатывали. Её мясистые — самый сок.

Она взглядом блядским меня припечатывает и руку назад заводит, чтобы лифчик расстегнуть.

— А что, не нравится?

Я пялюсь, как сиськи у неё наружу вываливаются, и с места сдвинуться не могу. Обычно она если залупится, то минимум на день, а тут сама сосками светит.

— Да нет, заебись, — хриплю и стояк через полотенце поправляю. — Тебе же нельзя вроде?

— Когда хочу извиниться — то можно.

На карачки медленно опускается и начинает ко мне ползти.

19