Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо

– В любом случае простите. Я отдал вино Грейс. Я не… Короче, мне приколоться над вами хотелось.

– Почему бы и нет – за мой-то счет. Впрочем, приколы у ребят твоего возраста – основное занятие.

– Ну да, пока не дозрею до работы в «Баскин-Роббинс», – выдал Джона и вдруг попросил: – Расскажите про моего отца.

Вайолет похолодела.

– Если, конечно, знаете, кто мой отец.

Фраза была брошена как вызов; о, эти дерзость и прямолинейность, отмеченные Вайолет еще при первой встрече с Джоной, этот неожиданный повод гордиться сыном! Наверно, тяга Вайолет к спорам и умение их выигрывать передались Джоне на генетическом уровне. Выходит, он таки получил от нее кое-что ценное.

– Разумеется, я знаю, кто твой отец, – произнесла Вайолет с максимально возможной небрежностью (Джона ведь обидеть ее хотел). – В смысле, знаю, кем он был… тогда.

– Был? Так он умер?

– Нет, что ты! То есть, насколько мне известно, он жив-здоров. Просто… шестнадцать лет прошло. – Вайолет покосилась на Джону. – Даже больше. Кстати – с днем рождения. Не верится, что я могла… То есть я не забыла, и ты это, пожалуйста, учитывай. Я всегда помню этот день.

Не только день, но и миг, когда Джона появился на свет; память о его рождении стала вроде дополнительного органа. Тело Вайолет, оправляясь после родов, растило этот орган, место ему выделило. Все шестнадцать лет Джона как бы продолжал жить в ней, и Вайолет, даром что научилась гнать мысли о нем, ежесекундно ощущала его присутствие на физиологическом уровне.

Джона напрягся и выдавил:

– Пустяки.

– Ты родился утром, в девять часов четырнадцать минут. Года не было, когда бы седьмого января именно в это время я не чувствовала… нечто особенное. Я не… В смысле, я для тебя сплошное разочарование, но только верь мне, Джона: никогда ты не покидал моих мыслей. – Вайолет замялась. – На будущий год, если ты мне позволишь, я устрою седьмого января настоящий праздник.

Джона и впрямь теперь в планах у Вайолет – в долгосрочных планах. Она только что ему об этом сообщила. Она дала обещание. И поймала себя на искренней надежде, что планы не изменятся, что ожидание заявленного праздника будет у них с Джоной одно на двоих.

– Конечно, – сказал Джона. Он смотрел себе под ноги, но по напрягшемуся рту было понятно: улыбку сдерживает. – До встречи в «Чак Е. Чиз»[187].

Есть, есть в этом нечто несказанно милое, подумала Вайолет. Малыш, который когда-то лягался у тебя в утробе, сидит теперь с тобой в парке, беззлобно тебя вышучивает. Видимо, ради таких моментов – оазисов взаимопонимания в хаосе, который зовется статус-кво, – и стоит жить.

– Как его имя?

Чары распались, что ни капли не удивило Вайолет.

– Имя? Послушай, Джона. Я никого не посвящала в свою тайну, и сейчас я отнюдь не уверена, что безопасно будет открыть ее тебе…

– А про честность кто сладко пел? Не вы разве?

– Я также сказала, что нам следует быть терпеливыми друг с другом.

Вайолет рассердилась, да. Но она зато поняла, как отвечать Джоне, и теперь даже находит удовольствие в этой пикировке. Впервые Джона при ней ожил, впервые говорит с ней в том же тоне, какой применяет к Венди, к маме и папе. А если открыться ему? В конце концов, Джона заслуживает правды больше, чем кто бы то ни было. И потом, правда их свяжет, разве нет? Подробности ведь касаются только их двоих в целом свете.

– Я никому об этом не рассказывала.

– Я спрашивал Венди и Грейс, – сознался Джона.

– Венди и Грейс не в курсе. Никто не в курсе, я же говорю.

– Даже Мэтт?

Вайолет покраснела.

– Блин. Здорово вы его развели.

– Никого я не разводила. Просто… просто это не имело значения. – Лишь договорив, Вайолет поняла, как фразу воспримет Джона. – То есть… это имело значение, но…

– Но все пошло не по плану. Вы-то думали, что мы по жизни не пересечемся. – Лицо Джоны стало каменным. – Расслабьтесь. Я на этот счет не обольщался – ну, что вы спите и видите, как бы меня найти.

– Верно, я тебя не искала. И не прокручивала в голове сцен вроде этой. Но… все случилось, как случилось, и я очень рада. Пусть тебя не было в моих планах – это не значит, что сейчас я недовольна.

Джона глядел недоверчиво.

– Я понимаю: тебе трудно представить, что я… хотела тебя с самого начала.

Джона усмехнулся:

– Да уж, трудновато.

– Ты, пожалуйста, не думай, что я… что я даже имени не спросила у того парня, который стал твоим отцом. Я не такая. Господи!..

– Я так понимаю, больше вы мне ничего не сообщите?

Вайолет поджала губы и сцепила пальцы.

– Данную тему считаю закрытой.

– По-моему, ее толком и не открывали.

Вайолет выдержала паузу.

– В универе я встречалась с одним парнем. Он на биофаке учился. Оканчивал, то есть. Очень умный был и очень опытный.

– Но?

– Что «но»?

– Вы же к этому клонили.

– Ни к какому «но» я не клонила. Я хотела сказать, мы с ним не были созданы друг для друга. О чем я, к слову, не догадывалась до последнего. – Вайолет покосилась на Джону. Он по-прежнему смотрел мимо нее, но брови чуть изогнулись, приподнявшись. Вот так же намеки на заинтересованность проявляются у Мэрилин. – Наши отношения длились почти три года, Джона. Я была уверена, что они завершатся свадьбой. Но… мне был всего двадцать один год, а кто в этом возрасте хоть что-нибудь смыслит в жизни? Вот и я не смыслила.

Улыбка скользнула по лицу Джоны и тотчас погасла.

– Так что произошло?

Вайолет колебалась.

– Послушайте, мне об отце известно только, что он, скорее всего, получил диплом биолога и три года встречался с девчонкой, которая ничего в жизни не смыслила. Почему вы запираетесь? Не волнуйтесь – я киллера нанимать не стану. – Джона пнул экологичное вспененное покрытие и добавил: – Вы мне не до такой степени симпатичны, чтобы мстить за вас.

Джона сострил не экспромтом, о нет; фраза явно была заранее продумана и произнесена с напускным презрением. Вайолет чуть не расплакалась. Остроумный, ранимый, вдумчивый старший ее сын. Она бросила его много лет назад; она никак не примет его сейчас. И он, если уж на то пошло, не просил, чтоб его рожали.

– Он мне изменял. Мы расстались.

– Конец сюжета?

Вайолет сглотнула:

– В некотором роде.

– Значит, не конец.

Вайолет уставилась ему в лицо – прямо, без смущения, без этих ухищрений, именуемых тактом.