Порочная преданность - Бриджес Морган

В его глазах вспыхивает знакомый блеск, который говорит о том, что он наслаждается каждой секундой. Он слегка откидывается назад, позволяя цепям на запястьях тихо звякнуть о металлический стол. Я стараюсь не отвлекаться на то, как под оранжевой тканью напрягаются мышцы его широкой груди.

— Заключенный, сидевший ближе всего к этой комнате. Его постигла печальная участь. По официальной версии — самоубийство. Говорят, зрелище было жуткое.

Мое тело напрягается, и я делаю глубокий вдох, чтобы расслабить мышцы.

— Ты имеешь к этому какое-нибудь отношение?

Он тихо посмеивается.

— Серьезное обвинение, доктор Эндрюс. Разве я похож на человека, который станет марать руки?

Я киваю.

— Да, похож.

— Тогда ты права. — Он кладет локти на стол. Его глаза блестят извращенным весельем, а улыбка так и не сходит с губ. — Возможно, я сказал ему пару тщательно подобранных слов, напомнил о… неприятных истинах. Иногда, когда смотришь на себя слишком пристально, тебе не нравится то, что ты видишь. — Он наклоняет голову, не отводя от меня взгляда, и продолжает: — Поразительно, на что способен человеческий разум, стоит лишь подтолкнуть его в нужном направлении. Не находишь?

У меня сводит желудок. Ему и не нужно было прикасаться к тому заключенному. Призрак умеет сеять в чужих головах семена — такие, что прорастают во что-то куда более опасное.

Наглядный пример: я сижу здесь и разговаривая с ним, хотя знаю, что не должна.

Моё молчание заставляет его ухмылку стать шире, и он медленно кивает — почти так, словно читает мои мысли и одобряет, что я сложила пазл.

— Истина обладает огромной силой. Ты, как никто другой, должна это понимать. И иногда одной лишь правды достаточно, чтобы уничтожить человека.

Я скрещиваю руки на груди, пытаясь хотя бы так создать дистанцию между нами.

— Ты его знал?

Призрак пожимает плечами, жест небрежный, будто речь идет о пустяке.

— Лично — нет. Но у нас было кое-что общее. У него были свои призраки. Как у тебя. Как у меня. Я всего лишь помог ему встретиться с ними лицом к лицу.

Я смотрю на Призрака, и по коже ползет дрожь от того, с какой легкостью он говорит о манипуляции и убийстве.

— Почему ты сделал это?

— Тебе никогда не надоедает спрашивать «почему»?

— Тебе никогда не надоедает убивать людей?

Его улыбка гаснет, взгляд темнеет.

— Нет. И, отвечая на твой вопрос: я сделал это, потому что мог.

На мгновение между нами воцаряется тишина, напряженная и вязкая. Я не понимаю, говорит ли он правду или это очередная игра. Но я чувствую, как тяжесть его слов давит на меня, и самое тревожное в этом то, что… я почти его понимаю. Я никогда не перестану спрашивать «почему». Это моя одержимость, так же как убийства — его.

— Я знал, что ты вернешься ко мне, доктор Эндрюс.

То, как Призрак ко мне обращается, должно быть барьером — профессиональный титул, создающий дистанцию. Но это обращение слетает с его губ мягко. Интимно. Словно легкое касание пальцев к коже. Как будто он напоминает мне, кто я рядом с ним... и кем притворяюсь, когда нахожусь вдали.

— Похоже, ты знаешь слишком много, Призрак. Больше, чем должен.

Например, мой чертов номер телефона.

Его улыбка становится шире, превращаясь в озорную.

— Пожалуй, да. Информация — единственное, что составляет мне компанию. Здесь одиноко, а ты мой единственный друг.

Я закатываю глаза.

— Мы не друзья.

— Могли бы ими стать. Ты не собираешься спросить моё настоящее имя?

— Ты хочешь его назвать?

Он ухмыляется.

— Нет. Нет. И нет.

— Тогда зачем тратить время?

— И правда, зачем? — в его глазах вспыхивает довольный, почти дьявольский блеск. Он раздвигает мускулистые бедра, глубже оседая в стуле. — Такая холодная. Такая отстраненная, — бормочет. — Но, полагаю, именно это и делает тебя настолько хорошей в своем деле.

Я кладу локти на стол и складываю пальцы домиком, используя эту позу как сигнал уверенности и контроля.

— Я не единственная, кто хорош в своем деле. Насколько я понимаю, ты манипулировал кем-то, чтобы получить определенные привилегии?

Такие как мобильный телефон.

Призрак качает головой, его улыбка ни на миг не меркнет, будто между нами есть какая-то личная шутка. Что является правдой, впрочем.

— Я? Манипулировал? Никогда. Я не получил ничего такого, что не было бы одобрено великим штатом Нью-Йорк.

— Значит, ты нашел другие способы получить желаемое.

— Одиночество порождает изобретательность. Приходится быть креативным, если хочешь заполучить то, что считается недостижимым, доктор Эндрюс.

Я выдерживаю его взгляд, пока мысли вихрем крутятся в голове. В том, как он смотрит на меня в этот визит, есть что-то новое. Изменение почти незаметное, крошечное, но я его чувствую. Его взгляд скользит по моему лицу так, будто он очарован каждым участком моей кожи, каждой ресницей, каждой веснушкой. Это проникновенно, тревожно и… притягательно.

Впервые с момента нашего знакомства мне кажется, что изучают именно меня. Внутри всё сжимается, и я инстинктивно свожу бедра, пытаясь подавить вспышку желания.

Я смотрю на него из-за сложенных домиком пальцев. То, что раньше было жестом уверенности, теперь стало щитом. Против него и моего нежелательного влечения.

— Ты всегда умел получать желаемое, даже когда это казалось невозможным?

— О да, — мурлычет он, и его голос низко вибрирует. — Нет ничего невозможного. Некоторые вещи просто требуют больше терпения. Больше... тонкости.

— Тонкость — хорошая стратегия, но она бесполезна, когда речь идет о чем-то столь неподвижном, как гора.

Он тихо смеется.

— Даже ледник растает, если дать ему время и создать подходящие условия.

Я не упускаю намек. Это не в первый раз Призрак называет меня холодной и закрытой.

— Почему я?

Вопрос, над которым я изводила себя, срывается с губ и падает в тишину между нами, словно бомба. И пусть я сама её сбросила, я не готова к взрыву и разрушениям, которые последуют за ответом.

Сначала ничего. Потом его взгляд заостряется, и в глубине глаз мелькает что-то… почти уважение.

— Потому что, — медленно произносит он, мягко, но нарочито четко, — ты такая же, как я.

Я резко отшатываюсь, злость и отрицание вспыхивают одновременно.

— Я ничем на тебя не похожа, — цежу сквозь стиснутые зубы.

Выражение его лица не меняется.

— Ошибаешься, доктор Эндрюс. Похожa. Разница лишь в том, что ты пытаешься похоронить собственных призраков, а я приглашаю своих на ужин.

Он снова давит, пытаясь стереть границы между нами. И хуже всего то, что связь, которую я чувствовала, переписываясь с ним, возвращается с удвоенной силой. Это уже не тлеющий уголек. Это ожог.

Он меняет позу на