Сахарная империя. Закон против леди - Юлия Арниева

— Как мило с твоей стороны, — сказала я, и слова царапали горло, как битое стекло.

— Десять капель на ночь. В стакан воды. — Колин чуть наклонил голову, и на его губах появилась тень улыбки. Тёплой, заботливой. Такой, от которой у меня мороз пробежал по спине. — Не больше. Лауданум — сильное средство. Мы же не хотим, чтобы ты приняла слишком много… по ошибке.

Последние слова он произнёс чуть медленнее. Чуть мягче. Глядя мне прямо в глаза.

— Конечно, — я заставила себя улыбнуться в ответ. — Я буду осторожна.

— Вот и умница.

Он постоял ещё мгновение, глядя на меня тем странным, оценивающим взглядом. Я чувствовала его присутствие, как чувствуют грозу: тяжёлое, давящее, заряженное чем-то тёмным и опасным.

Потом он кивнул, развернулся и направился к двери. Скрип петель. Щелчок замка. И я осталась одна.

Несколько минут я просто сидела, не двигаясь. Смотрела на дверь. На флакон на столике. На свои руки, которые, я только сейчас заметила, вцепились в одеяло так, что побелели костяшки.

Медленно, по одному, я разжала пальцы. Сделала глубокий вдох. Ещё один.

Потом взяла флакон. Стекло было прохладным, гладким. Тяжелее, чем казалось на вид. Я повертела его в руках, поднесла к свету из окна. Тёмное стекло не позволяло разглядеть содержимое, только смутный отблеск жидкости внутри.

Лауданум. Обезболивающее, снотворное, успокоительное. Лекарство, которое в этом времени давали от всего: от головной боли до чахотки, от бессонницы до истерики. Лекарство, которое убивало медленно, если принимать его долго, и быстро, если принять слишком много.

«Мы же не хотим, чтобы ты приняла слишком много… по ошибке».

Я открыла ящик прикроватного столика и положила флакон внутрь. В самый дальний угол, под носовые платки и нюхательные соли. Подальше от глаз. Подальше от соблазна.

Я не собиралась принимать эти капли. Ни сегодня. Ни завтра. Ни когда-либо. Буду плохо спать — переживу. По крайней мере, проснусь…

Руки всё ещё мелко дрожали. Я сцепила пальцы, пережидая, пока дрожь утихнет. Нужно было чем-то занять мысли. Чем угодно. Иначе я сойду с ума.

Газета уже прочитана. Вышивание — Мэри приносила пяльцы и нитки, но от одного взгляда на них меня мутило. Бессмысленное тыканье иглой в ткань, создание узоров, которые никому не нужны, — занятие для женщин, у которых нет ничего важнее в жизни. У меня было. У меня была собственная жизнь, которую нужно было спасти.

Взгляд упал на край столика. Молитвослов.

Небольшая книга в потёртом кожаном переплёте, с золотым тиснением на обложке. Углы стёрты от времени, корешок чуть надтреснут. Книга, которая лежала здесь с первого дня, которую я видела каждое утро и каждый вечер, но ни разу не открывала.

Воспоминание всплыло само: подарок от маменьки на шестнадцатилетие. «Молитва — утешение в скорби, дитя моё. Когда тебе будет тяжело, открой эту книгу, и Господь даст тебе силы». Катрин не была особенно набожной: ходила в церковь по воскресеньям, потому что так полагалось, читала молитвы перед сном, потому что так учили с детства. Но истинной веры, того горячего, всепоглощающего чувства, которое заставляет людей искать утешения в Боге, — этого в ней не было. Молитвослов лежал на столике больше для приличия, чем для пользы.

Но сейчас мне нужно было хоть чем-то занять руки. Хоть чем-то отвлечь мысли от флакона в ящике, от улыбки Колина, от слов, которые звучали как угроза.

Я взяла книгу, открыла наугад. Пожелтевшие страницы, мелкий шрифт, знакомые слова молитв. «Отче наш, сущий на небесах…» Я листала медленно, не вчитываясь: утренние молитвы, вечерние молитвы, молитвы за больных, молитвы за умирающих…

Стоп.

Я вернулась на несколько страниц назад. Что-то мелькнуло — не молитва, что-то другое.

«Таблица родства и свойства, в коей указаны все степени, в которых брак запрещён Англиканской церковью».

Две колонки, аккуратно разлинованные. Слева — «Мужчина не может жениться на своей…», справа — «Женщина не может выйти замуж за своего…». Я начала читать левую колонку.

«Бабушке, жене дедушки, бабушке жены, сестре отца, сестре матери, жене брата отца, жене брата матери…»

Список был длинным. Бабушки, тётушки, племянницы, свояченицы… Я скользила глазами по строчкам, и сердце билось всё быстрее.

«… матери жены, дочери жены, жене сына, жене брата, сестре жены…»

Я замерла.

Перечитала строчку. Потом ещё раз, медленно, по слогам, чтобы убедиться, что не ошиблась.

«Сестра жены».

Сердце забилось быстрее. Мужчина не может жениться на сестре своей жены. Это запрещено церковью. Это считается… я поискала глазами пояснение, нашла внизу страницы, мелким шрифтом:

«Степени родства и свойства, в которых брак запрещён законами Бога и сим царством…»

Законы Божьи и законы королевства. Запрещённые степени родства. Инцест — не по крови, но по браку. Женившись на Катрин, Колин стал родственником всей её семьи. Её мать — его тёща. Её брат — его шурин. Её сестра — его свояченица.

И брак с ней запрещён.

Я откинулась на подушки, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди. Надежда — забытое, почти незнакомое чувство, от которого щипало в глазах и перехватывало дыхание. Колин не сможет жениться на Лидии. Его план — весь этот чудовищный план с моей смертью и новым браком невозможен. Церковь не позволит. Закон не позволит. Я в безопасности.

Несколько долгих мгновений я просто лежала, глядя в потолок, и позволяла себе верить. Позволяла себе представить: Колин узнаёт, что не может получить Лидию даже после моей смерти. Его лицо искажается от ярости и бессилия. План рушится. Я выживаю.

А потом память Катрин шевельнулась, подбросив обрывок давнего разговора.

Гостиная в родительском доме. Отец у камина с бокалом портвейна. Маменька вышивает у окна. Разговор о ком-то из соседей — мистер Гринвуд, кажется? Или Гринфилд? Неважно. Важно другое.

«Женился на сестре покойной жены, представляете? Какой скандал!»

«Скандал-то скандал, — отец пожал плечами, — но венчание состоялось. Викарий согласился, родня не возражала. Брак оспоримый, но не ничтожный, пока никто не подаст жалобу в церковный суд, он законен. А кто станет жаловаться? Семья невесты только рада».

Оспоримый. Не ничтожный.

Тепло в груди начало остывать, превращаясь в знакомый, тошнотворный холод.

Я снова посмотрела на страницу молитвослова. Буквы расплывались перед глазами, но я уже не читала, я думала. Вспоминала. Складывала кусочки воедино.

Такие браки случались. Редко, с оглядкой, под шёпот соседей, но случались. Нужен был лишь священник, готовый закрыть глаза на запрет. За деньги, по знакомству, из сочувствия к «влюблённым». А потом тишина. Никто