Развод. От любви до предательства - Лия Жасмин

громко крикнул мне через плечо — я даже не разобрала что, — схватил ключи и выскочил из дома, хлопнув дверью с такой силой, что задребезжали стекла в окнах. И я осталась одна. Одна в центре этого красивого, просторного и абсолютно пустого теперь гнезда, которое всего неделю назад было переполнено жизнью, смехом и планами на будущее.

Я машинально убирала на кухне, протирала уже чистый стол, переставляла чашки, делала все, чтобы не сесть и не расплакаться, не дать боли окончательно поглотить себя. И вот, сквозь гул в собственной голове, я услышала ключ в замке. Сердце екнуло — нелепая надежда, что это он, что он вернулся другим, тем, прежним, — но в дверь стремительно впорхнула Нелли.

Она стояла в прихожей, снимая ботинки, и ее лицо было серьезным. Ни тени улыбки, ни беззаботного блеска в глазах. Взгляд был сосредоточенным, почти суровым, а губы плотно сжаты. Она отбросила сумку в сторону и, так и не сняв легкую куртку, прямо подошла ко мне.

— Бабушка Изольда проводила меня до лифта своей квартиру с парой новых ласковых прозвищ, — заявила она без всякого предисловия, и ее голос, обычно звонкий и смеющийся, звучал низко и устало. — Видимо, я испортила ей весь вечер, а заодно и репутацию ее бедного, несчастного папы.

Я смотрела на нее, пытаясь понять, что произошло, и чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Я у нее ночевала. Специально. Хотела посмотреть, что она будет говорить, когда тебя нет рядом, — Нелли скрестила руки на груди, ее пальцы сжали локти так, что костяшки побелели. — И знаешь, она была просто очаровательна. Сначала пыталась накормить меня своим фирменным пирогом, рассказывала, каким папа был в детстве. А потом… потом началось.

Она сделала паузу, глотнув воздух, и я увидела, как дрожит ее подбородок.

— Она сказала, что ты, конечно, умница, но сейчас маме надо быть мудрее. Что нельзя рушить семью из-за «мимолетного увлечения». Что мужчины… они такие, им нужно доказывать свою состоятельность, особенно когда возраст переваливает за сорок. И что эта… Марика… она просто воспользовалась его слабостью, а он, бедный, не устоял. Что ты мама должна понять и простить. Ради нас. Ради семьи.

Каждое слово было как удар хлыста. Я знала, что Изольда Павловна думает именно так, но слышать это, пересказанное моей дочерью, было невыносимо больно.

— И что ты сказала? — тихо спросила я, боясь услышать ответ.

— А что я должна была сказать? — Нелли взметнула бровями, и в ее глазах вспыхнул тот самый огонь, который я видела у себя в зеркале все эти дни. — Я сказала, что прекрасно понимаю, кто и кем тут воспользовался. Что я знаю про свою двоюродную сестричку. И что после всего, что она сделала, она для меня больше не сестра, не подруга, а просто никто. Пустое место. А потом я посмотрела ей прямо в глаза и сказала, что я на стороне мамы. Только на твоей мама. Что бы она там ни думала.

Она выдохнула, и вся ее напускная взрослость на мгновение исчезла, обнажив уставшую, раненую двадцатилетнюю девочку.

— Мам, она пыталась меня переубедить! Свою взрослую внучку! Говорила, что я не все понимаю, что жизнь сложная… Как будто я маленькая! Как будто то, что он сделал, — это какая-то сложная математическая ошибка, а не просто… просто гадость!

Я не выдержала и подошла, обняла ее. Она на мгновение замерла, а потом обхватила меня за шею и прижалась так сильно, будто боялась, что я исчезну.

— Мне так жаль, что ты услышала все это от бабушки, — прошептала я, гладя ее по спине, чувствуя, как напряжены ее плечи. — Мне жаль, что тебе пришлось вступать в эти споры, защищать меня. Ты не должна была этого делать.

Она отстранилась, вытерла глаза тыльной стороной ладони и посмотрела на меня с внезапной, оглушительной серьезностью.

— А кто, если не я? — ее голос снова стал твердым. — Она же не остановится. Она будет давить на тебя, на Васю… Кто-то должен был сказать ей правду. И мне не жаль, что я это сделала. Жаль, что все так получилось. Очень жаль. Но я не жалею, что теперь все знаю. И знаешь что? — она положила руку мне на плечо, и ее взгляд был полон такой гордости, что у меня перехватило дыхание. — Я на тебя смотрела тогда, когда все это узнала, и сейчас смотрю — и я горжусь тобой. Ты не сломалась. Ты не разревелась при всех и не стала умолять его остаться. Ты просто… встала и пошла дальше. И я тоже так буду.

В ее словах не было пафоса, лишь простая, искренняя уверенность. И в этот момент я поняла, что мы с ней больше не просто мать и дочь. Мы стали союзницами. Двумя женщинами в осаде, стоящими спиной к спине.

Я улыбнулась сквозь подступавшие слезы и прижала ее ладонь к своей щеке. — Спасибо, дочка. Ты не представляешь, как это для меня важно.

Она кивнула, и на ее лице наконец промелькнуло что-то похожее на улыбку, пусть и печальную. — Ладно, — вздохнула она, снимая наконец куртку. — Пойду, проверю Васю. А то он там один, бедолага. Представляю, что в его голове творится.

Она направилась к комнате брата, а я осталась стоять на кухне, глядя ей вслед. Тяжесть, давившая на меня все эти часы, будто бы уменьшилась. Потому что теперь я знала — справляться с этим испытанием я буду не одна.

Глава 22

Последний луч заходящего солнца медленно уплывал за линию горизонта, уступая место густым, бархатным сумеркам, которые заполняли комнату, словно тяжелая, беззвучная вода. Я лежала на краю нашей огромной кровати, вцепившись пальцами в подол своей старой ночной рубашки, и прислушивалась к тому, как гулкая, необъятная квартира по крупицам поглощает дневные звуки, затихая в преддверии ночи. За стеной затихли шаги Васи, доносился приглушенный гул его компьютера, а потом и этот звук исчез, сменившись безмолвием, которое казалось куда более громким, чем любая музыка. Нелли тоже, судя по всему, отправилась в свою комнату, и теперь дом замер в состоянии напряженного, хрупкого ожидания, которое давило на виски тяжестью невысказанных слов и не заданных вопросов. Я знала, что не усну, мое тело было натянуто, как струна, каждый нерв трепетал в предчувствии чего-то неминуемого, и я не могла заставить себя закрыть глаза, боясь тех образов, что немедленно хлынут в сознание, едолько веки сомкнутся. Раньше, даже после самых яростных наших ссор, я всегда слышала, как