За пределами моря: тайна невесты-русалки - Антонина Штир

* * *

Роберт не спал всю ночь, раздумывая над словами мессира Мегинхарда. Они так и не успели обговорить всё толком из-за переполоха в замке. Даже магистр Грэхем, который обычно управлял обителью Ордена тайно, редко показываясь на глаза, сегодня вмешался. Когда суматоха улеглась, он шепнул Роберту, что его невеста была рассержена, а из её бессвязных выкриков магистр выцепил слова о поцелуях. Но рыцарь-то знал, что после того безумного поцелуя с новой Лигеей ничего между ними больше не было. С кем же она тогда целовалась, а главное, зачем?

Роберт припомнил всё, что знал о злых духах. Ходили слухи, что в них превращались души умерших насильственной смертью или просто слишком рано погибших. Тоскуя или злясь, они не могли уйти за грань и вселялись в тела людей, выдавая себя за них. Близкие несчастных спохватывались обычно слишком поздно.

Но злой дух и его Лигея — в голове не укладывалось! Как он мог так поступить с его чистой, нежной и доброй невестой!

Между тем причин не верить магу у Роберта не было, а значит, оставалось надеяться на магические умения мессира и удачу. Если окажется, что Лигея, его Лигея мертва, он никогда себе не простит.

Будто вторя буре в его душе, море разволновалось. Глухо бились о берег волны, а рассвет принёс сизые тучи и дождь. Не видя смысла в том, чтобы дальше валяться в постели, Роберт умылся, оделся и решил навестить Лигею.

* * *

Замок успокоился только к ночи, когда в мою комнату постучали все кому не лень: взволнованная Лина, служанка, предлагавшая чай и булочки, Мегинхард, которому опять что-то от меня понадобилось. Я никого не пустила, но старалась говорить спокойно и уверенно, чтобы все наконец от меня отстали. Когда в замке стало тихо, мы с Лигеей продолжили разговор, и я многое узнала о её желаниях и мечтах. Оказывается, больше всего на свете она хотела стать хорошей женой Роберту и подарить ему сына, а если повезёт, то и не одного. Сын очень важен для продолжения рода — так она сказала. Не знаю, как по мне, никакой разницы, кто именно родится: мальчик или девочка — лишь бы ребёнок был здоров.

К середине ночи Лигея заметила, что я клюю носом, и убралась в медальон, пожелав мне хорошего отдыха, а я так и не решила, что делать. Мысль, что мне придётся исчезнуть, по-прежнему пугала, но я вдруг осознала: смерть Лигеи станет моей незаживающей раной, и я никогда себя не прощу.

Спала плохо: ворочалась на постели, забывалась тяжёлым сном, а, просыпаясь, с удивлением трогала влажные щёки. Вырубилась под утро, сжимая медальон в руках, а разбудила меня Лигея своим пением. Нежный, переливчатый голос выводил грустную мелодию о девушке, которая ждала юношу, уплывшего за моря в поисках счастья.

— Ты и петь умеешь, — похвалила Лигею.

— Извини, я тебя разбудила. Роберт любил слушать, как я пою. И сейчас мне на миг показалось, что он рядом.

Лигея соскользнула с подоконника, приблизилась к постели. Внимательно вгляделась в моё лицо и нахмурила призрачные брови.

— Ты плакала, русалка. Видимо, у тебя всё же есть совесть.

— Совесть есть, а решения нет. Ты просила вернуть твою жизнь, а кто вернёт мне мою? Молчи уж, сама знаю.

Лигея взлетела под самый потолок и принялась кружить в воздухе. Губы её беззвучно шевелились, видно, она обдумывала какую-то мысль.

— Ты должна признаться мессиру, — неожиданно объявила Лигея. — Если кто и может помочь тебе, так это он.

Я хотела поспорить, но в дверь постучали, и Мегинхард обманчиво мягким голосом попросил впустить его.

* * *

Едва проснувшись, Мегинхард отправился за медальоном и признанием: он намерен был добиться правды от русалки. Она долго не открывала, потом всё же впустила, вопросительно глянула на мага. На голове беспорядок, лицо опухшее и бледное, пояс небрежно завязан на боку. Похоже, ночь у неё выдалась беспокойной.

— Доброе утро, леди Лигея, — поздоровался маг. — Хотя Вы, кажется, почти не спали. Вспоминали о нашем поцелуе?

Мегинхард снова нападал, желая разозлить, смутить или как-то иначе вывести русалку из себя. Она ещё не отошла от вчерашнего и куда более уязвима, чем обычно. Во всяком случае, Мегинхард на это надеялся.

— Вы не настолько хорошо целуетесь, чтобы запомнить, — фыркнула русалка.

— А я был бы не прочь сорвать с Ваших губ ещё один поцелуй, — продолжил Мегинхард. — Вы словно пирожное, сладкое и нежное.

Они стояли у двери, которую маг предусмотрительно заблокировал магией — вдруг кто войдёт. Мегинхард притянул Лигею-русалку к себе, приподнял её подбородок, заставив смотреть себе в глаза.

— Зачем Вы пришли, Мейно? — спросила она, и голос показался магу усталым. — Снова будете дразнить и издеваться? Отпустите меня, пожалуйста.

— Не могу. Вы мне нравитесь, леди Лигея.

В этих словах было больше правды, чем ему бы хотелось, и они всё-таки вызвали нужный отклик.

— Какой же Вы надоедливый и приставучий, прилипли ко мне, как осьминог, не отдерёшь.

Она скосила взгляд куда-то вверх, на потолок, в пустоту. Несколько секунд молчала, будто прислушиваясь.

— Ладно, твоя взяла, — вздохнула русалка, — уж больно ты жалкая. Давайте сядем, мессир, и я Вам всё расскажу.

Кровать жалобно скрипнула, когда они вдвоём уселись на неё. Русалка уставилась на залитое дождём окно, собираясь с духом.

— Я не знаю, с чего начать, — призналась она, поворачиваясь к магу.

— Давай начнём с твоего настоящего имени, — предложил Мегинхард, а потом накрыл её ладони своими, успокаивая.

Русалка благодарно улыбнулась и выдохнула:

— Ула, мессир, меня зовут Ула.

Её простая и грустная история что-то перевернула в душе мага. Он услышал исповедь дочери моря, которая так глупо погибла, но отказалась исчезать насовсем. Это только у людей бессмертные души, русалки же, рождаясь из стихии, туда и возвращаются.

— Но разве ты не понимала, Ула, что леди Лигея умрёт? — осторожно, чтобы не спугнуть русалку, спросил маг.

— Она и так умирала.А у меня оставалось всего три часа. Три часа, прежде чем я окончательно растаю.

Тоска сквозила в голосе русалки, отражалась в её глазах. Мегинхард представил, как мечется её душа в поисках приюта, чтобы не стать морской пеной, и ему вдруг стало жаль дерзкую и отчаянную дочь моря.

— Я её вижу, Мейно,