Коллекционер бабочек в животе. Том 3 - Тианна Ридак

собственными воспоминаниями и ощущениями. В этом был слегка пугающий, но бесконечно плодотворный вызов. Его «бабочки», его пейзажи — его естетическое удовольствие, больше не было застывшей коллекцией. Оно дышало, пахло, жило, и в этом потоке ощущений Ренато почувствовал давно забытый трепет перед самой жизнью, которая, как оказалось, была самым гениальным художником. Он задержался у инсталляции, где его осенний пейзаж соседствовал с ароматом дымного чая и мокрого камня и повернулся к Марте. В его глазах читалось не только одобрение, но и легкое недоверие.

— Скажи честно, — спокойно произнес он. — Это ты придумала или где-то уже существуют такие… симфонии?

Марта улыбнулась, словно ждала этого вопроса. Её пальцы легонько коснулись флакона с парфюмом, стоявшего рядом со скульптурой.

— Мир уже давно играет в эти игры, Ренато, просто не все об этом знают. — Она отвела его в сторону, к высокому окну, за которым сумерки уже вовсю сгущались над городом. — В Париже Франсис Куркджян делал сенсорные выставки, где аромат был главным рассказчиком. В Петербурге на выставке «Придворный парфюмер» воссоздавали запахи эпох, и они звучали громче исторических костюмов, — Марта сделала паузу, давая ему вдохнуть воздух, напоенный ирисом и кожей. — Но здесь… здесь я хотела другого. Я хотела, чтобы твой туман мог пахнуть не только сыростью, но и… одиночеством. Чтобы зритель не понимал, что первично — образ или воспоминание, которое будит аромат, — она посмотрела на Ренато, и в её взгляде читалась та же одержимость, что горела в его глазах, когда он часами искал нужный оттенок. — В Милане, на выставках нишевой парфюмерии, независимые парфюмеры давно доказывают, что запах — это искусство. А на одной встрече в Марокко я видела, как ароматы сумерек в пустыне оживляли старые чёрно-белые фотографии. Это не ново, Ренато. Ново наше желание соединить это так, чтобы сердце заходилось. А вот, кстати, и парфюмер, с которой я хотела тебя познакомить. Полина! Полина, мы здесь! — крикнула Марта, но та явно не слышала никого и ничего, полностью погрузившись в собственные мысли…

Глава 4

«Невидимые мазки»

Полина умела входить в пространство так, что оно сразу меняло плотность. Реальность настраивалась на её личную тональность, становясь звучащей и почти осязаемой.

Именно это произошло на арт-парфюмерном вечере, когда Полина Корф появилась в дверях. Высокая, тонкая, с мягкой линией плеч и красивыми руками, которые двигались медленно, будто в танце. Она напоминала прозрачный сосуд, через который проходит свет. Её тёмные волосы были собраны в строгий пучок, подчёркивая овал лица и серо-золотые глаза, что меняли оттенок от тёмно-серого до янтарного. Простое платье из тонкой шерсти цвета старого бронзового зеркала облегало её стройную фигуру, создавая целостный образ, подобный продуманной композиции аромата.

Марта, так и не сумев докричаться, сама подвела Ренато к Полине, которая стояла у бронзовой скульптуры, положив ладонь на её холодную поверхность, будто считывая пульс.

— Полина, позволь представить тебе Ренато Рицци, — голос Марты звучал особенно собранно, будто она представляла два химических элемента, которые вот-вот вступят в реакцию. — Его пейзажи, кажется, ведут с твоими ароматами тот самый диалог, о котором я тебе говорила.

Полина медленно обернулась. Её серо-золотые глаза скользнули по Ренато, и ему показалось, будто он попал под луч редкого спектра: оценивающий, проникающий, лишённый обычной социальной любезности.

— Я чувствую, — произнесла она тихим, глубоким голосом, в котором слышался лёгкий акцент, возможно, придуманный. — Ваш туман над болотом… он кричит тишиной. Редкое качество, — Полина сделала паузу, дав словам повиснуть в воздухе, смешавшись с нотами пачули и сушёного ириса, исходившими от неё. — Мне показалось, ему не хватает лишь одного.

— Чего? — не удержался Ренато, поймав себя на том, что ждёт её ответа с напряжением, с каким обычно ждал вердикта от самого строгого критика.

— Лёгкого налёта яда, — её губы тронуло подобие улыбки. — Красоты, которая предупреждает: «Не подходи слишком близко!» Точно как с Papilio antimachus, — Полина произнесла это латинское название бабочки с такой нежностью, будто называла имя любимого.

— Antimachus… — Ренато медленно кивнул, его взгляд стал отстранённым, будто он вглядывался в давно увиденное. — Да, я помню её на гравюре в коридоре Палаццо Питти, среди натюрмортов и анатомических зарисовок. Она казалась пришелицей из другого мира — эти крылья, похожие на витражи, слишком хрупкие, чтобы быть настоящими. Смотритель тогда сказал, что её прислали из Конго для кабинета редкостей Медичи, но так и не поместили под стекло. Слишком… ядовитая для коллекции, — он посмотрел на Полину, и добавил. — Вы говорите о бабочке, которую невозможно поймать.

— Но разве искусство не есть попытка поймать неуловимое? — Полина провела пальцами по горлышку маленького флакона, висевшего на тонкой серебряной цепочке у её пояса. — Поймать — значит убить, зафиксировать булавкой. Я предпочитаю другой способ. — Она отсоединила флакон и протянула ему. Стекло было тёплым от её кожи. — Я создаю среду, в которой неуловимое соглашается проявиться. Понюхайте!

— Ренато поднёс флакон к носу, но не вдыхал, давая аромату подойти самому. Сначала ударила бархатистая сладость ириса, затем дымная глубина бобов тонка, и наконец — далёкий, почти призрачный шлейф цветущей акации на раскалённом ветру, смолистый ладан и пыль красной земли. Запах африканских плоскогорий, запах Papilio antimachus.

— Это не иллюстрация, — спокойно сказала Полина, следя за его лицом. — Это приглашение. Место, где бабочка может приземлиться, если захочет. Ваши картины… они такие же. Вы не рисуете болото, вы создаёте влажность, в которой может родиться туман.

Марта, наблюдавшая за ними, сделалa шаг назад, растворяясь в толпе. Её работа была сделана: два элемента вступили в реакцию. Оставалось только наблюдать со стороны, каким будет результат: взрыв или медленное, неизбежное превращение…

Ренато стоял с флаконом в руке, казавшимся ему невероятно тяжёлым. Его ум лихорадочно работал, пытаясь сопоставить нестыкующиеся детали. Ту женщину у Амаи он видел мельком, лишь её спину, ускользающий силуэт в сумерках. Лица он не разглядел, но этот аромат… этот аромат он не мог ни с чем перепутать. Он врезался в память как ощущение, как чувство: сложное, дикое, неуловимое, как сама ночь. И теперь этот запах жил здесь, перед ним, воплощённый в этой женщине с пронзительным взглядом. Возникло странное ощущение раздвоения: его глаза видели незнакомку, но всё его существо, его нервы, его память — кричали, что это ОНА.

— Вы… — его голос сорвался, но он тут же попытался собраться. — Этот аромат… Я чувствовал его раньше.

Полина не изменилась в лице. Лишь в уголках её глаз заплясали золотистые искорки, то ли одобрения, то ли насмешки.

— Ароматы, как и люди, имеют свойство возвращаться, —