Плохая жена. Цена свободы - Елена Левашова

— Весь дом на ушах! Где ты шлялась? Твоего мужа чуть не убили. Надя! Где ты, доченька? Наша дорогая невестка пожаловала!

Из кухни с неохотой выглядывает Надя.

— Привет, — бросает она небрежно, не отрываясь от экрана смартфона. — Вечно ты где-то задерживаешься. Егор дома, кстати. В кабинете. И не в духе. — Она подчеркивает последние слова, бросая на меня многозначительный взгляд.

Егор дома? Сердце екает. Почему? А как же допрос у следователя? Почему он здесь? Да еще и не в духе…

Как будто в ответ на мой немой вопрос, дверь кабинета отворяется. В проеме вырастает Егор. Высокий, подтянутый, в безукоризненной домашней рубашке. Но лицо… Такое же, как и всегда. Ледяной взгляд, к которому я привыкла за годы брака. А как же его признания в карете скорой помощи? Льющиеся из уст слова нежности, надежды… Отчаяния. Куда все это делось? Толстая, непроницаемая, ледяная стена — вот то, что я вижу…

— Ты… дома? — спрашиваю я, не скрывая удивления. — А как же допрос? Со всем разобрались? Тебе разрешили поехать домой и… Без охраны?

— Перенесли, — отрезает он. Его глаза, серые и холодные, как речная галька, медленно скользят по мне — от грязных туфель до растрепанных ветром волос. Оценивающе. Подозрительно. — Поздно. Дороги развезло?

— Да, — отвечаю автоматически, чувствуя, как тревога сжимает горло. Его тон, его вид… Все это больше, чем обычная холодность. — Егор… зачем ты ездил в деревню к старикам? — выпаливаю не выдержав.

Вопрос гвоздем сидит в голове с тех пор, как увидела его горящую машину на проселочной дороге…

Он усмехается. Коротко, беззвучно.

— Какое твое дело? — Егор делает шаг к винному шкафу, наливает себе выпивку из хрустального графина. Стакан блестит в свете люстры. — Решил проведать. Или ты против?

— Против? — чувствую, как закипаю. Страх замещается обидой и гневом. — Ты появляешься ни с того ни с сего, после месяцев… после того как мы… — запинаюсь, с трудом подбирая слова, чтобы не сболтнуть лишнего при свекрови и Наде.

Клавдия Ивановна притихла, но ее зоркие глаза горят злорадным любопытством. Надя притворно уткнулась в телефон, но я вижу — она вся внимание.

— Ты ведешь себя… странно. То… то едва ли не признаешься мне в любви, то сразу — вот это! — машу рукой в его сторону, обозначая всю его ледяную неприступность.

Он медленно выпивает, ставит стакан со звоном.

— Странно? — Егор поворачивается ко мне, и в его глазах вспыхивает что-то опасное, дикое. — Странно — это когда на мужа, пусть и не идеального, устраивают покушение. Странно — это когда он чудом остается жив, а жена в это время рвется в глушь с молодым миллиардером, подальше от дома.

Он делает шаг ко мне. Холодея внутри, я отшатываюсь к стене.

— Или это не странно, Алина? Может, ты просто знала, что произойдет? Потому и сбежала?

— Что? — шепчу. — Что ты сказал?

— Ты слышала, — он бросает на меня тяжелый, обвиняющий взгляд. — И знаешь, о чем я. Отлично знаешь. Ну, ничего… Следаки со всем разберутся. Если твоя причастность подтвердиться, то…

— Очнись! Ты что несешь? Легче всего винить меня во всем, да?

— А кому это было нужно, как не тебе? Мертвый муж — и ты в ажуре. И дом при тебе, и бизнес, и…

Он разворачивается и возвращается в кабинет. Дверь захлопывается с таким грохотом, что дрожат хрустальные подвески люстры. Я стою посреди холла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Может, он сам все подстроил? Придумал способ манипулировать мной?

— Молодец, Егорушка! — раздается злобный шепот Клавдии Ивановны. Она кивает с одобрением в сторону кабинета. — Наконец-то глаза открыл! Все мы видим, как она юлит! Значит, виновата.

Надя смотрит на меня поверх телефона, ехидная улыбка трогает ее губы.

— Покушение? Серьезно? Ну надо же, Алина… Не знала, что ты такая крутая.

Их голоса доносятся как сквозь толщу воды. В ушах гудит.

Он подозревает… меня? Ужас, холодный и липкий, ползет по спине. Чудовищная глупость! Но в его глазах была такая уверенность. Неужели эту короткую оттепель я приняла за проблеск чувств, а он… Он просто проверял, как я отреагирую на его признание?

Поднимаю глаза. На стене, в тяжелой золоченой раме, строго смотрит портрет покойного отца. Весь этот дом, роскошный и холодный, смыкается как капкан. Я хотела любви, простого человеческого тепла. А получила обвинение в покушении на убийство. От собственного мужа. Под одобрительный шепот свекрови и ехидную усмешку его сестры.

А, может, ну их всех?

Давид, тот, кто может разбить сердце, но на такую расчетливую жестокость он точно не способен…

«Я помогу тебе найти хорошую квартиру», — пишу ему, скрывшись в дверях своей комнаты.

Наверное, и себе стоит найти? Давно пора… Я думала о том, чтобы съехать от них, но… Всегда что-то останавливало. А теперь настало подходящее для этого время.

Мою обувь, сбрасываю одежду, запихиваю ее в стиралку, читая сообщение Давида:

«Я только за. Когда твой муж придет в себя, напомни ему о договоре. Он должен все изучить».

«Хорошо».

Стою посреди вражеского стана, чувствуя, как слезы жгут глаза. Но плакать нельзя. Не перед этой сворой. Не в этом доме, где даже стены считают меня преступницей…

Глава 21

Давид.

Сворачиваю за угол и лишь тогда выдыхаю… Алине и в голову не пришло позвать меня в гости… Напоить чаем, показать дом. Даже думать о таком смешно…

Почему меня тянет к неприятностям, ума не приложу? Я мечтал о спокойной, беспроблемной жене с минимумом интересов. Сосредоточенной на доме и детях, палисаднике и кухне…

Но ни черта не вышло… Ольга только казалась такой. Я, дурак неопытный, думал, что проблемы у людей случаются от безденежья. Оказалось, что нет…

В ней зрел невидимый глазу горький корень. И он изредка прорывался наружу… Открывал все самое плохое, что в ней было… И речь не только об изменах… Иногда она выпивала. Немного, но часто… Спала подолгу, просыпаясь лишь для того, чтобы выпить и забыться…

У нас было все. Есть все, чтобы жить той самой жизнью, которую я вообразил… И ни черта не получается. С деньгами, связями, машинами, особняками и поездками к морю…

Не выходит…

И снова «беспроблемная» барышня…

Я знаю, что она изменит мою жизнь… И все ее фырканья когда-то кончатся. Она придет в мою постель, станет моей…

И вернется привычная боль от того, что все снова неправильно. Не так…

Я не знаю, куда иду. Просто… бреду по выложенной брусчаткой дорожке. Останавливаюсь возле автобусной остановки, спрашиваю у