Плохая жена. Цена свободы - Елена Левашова

Значит, Давид решил проявить благородство и пригнать ее? Нет… Скорее, ему потребовалось на чем-то вернуться в город. А я… Все кончилось, так и не начавшись…

Нутро обжигает волна стыда. Егор был на все сто прав, когда говорил о нас… И Давид намеревался меня трахнуть. И пусть не строит из себя святошу… Он такой же лицемер и предатель, как и все мы. Как я…

— Закончили, доктор. Пусть теперь другая смена дежурит. У вас вон… выходной, — бурчит Павел Сергеевич.

— Отлично. Нина, подежурьте возле пациента в реанимации. А выходной я завтра отгуляю.

Ниночка кивает, а я бездумно покидаю операционную. Сбрасываю пижаму, становлюсь под душ. И голову мою, хоть это и необязательно. Могла бы и до дома потерпеть, но я не могу по-другому. Не сейчас, когда в голове бардак.

Зачем он приехал? Добить меня? Ранить еще больше пренебрежением и расспросами?

Переодеваюсь и проверяю смартфтон. Десятки входящих… Олег Тимофеевич, Егор, его мамаша… Василиса, дедуля… А он-то что звонил?

«Внучка, все хорошо, просто соскучился. Бери отпуск и дуй ко мне».

Расплываюсь в улыбке… Хоть кто-то меня любит и ждет. Наверное, так и сделаю. Завтра же напишу заявление и уеду…

Прощаюсь с проходящими мимо коллегами и выскакиваю на крыльцо. И зачем я так тороплюсь? Бегу, как на пожар… Глубоко дышу, пытаясь усмирить бешено бьющееся сердце, прячу улыбку. Идиотка просто… Дуреха, не вынесшая из опыта прошлых ошибок ни-че-го…

— Привет… А ты… — сиплю я, завидев Давида.

Он курит возле крыльца… Выпускает в вечернее небо облака сизого дыма и улыбается. Выглядит довольным, несмотря на темные круги усталости под глазами.

— Приехал тебя кормить. Садись в машину. Олег Тимофеевич передал судочки… Кажется, эти пластмассовые коробочки так называются? В общем, там отбивные и салат. Кофе я купил. К слову, уже пятый стакан. Он, знаешь ли, быстро остывает… А ты все не идешь. Всех вылечила?

Смеюсь над ним… Ну, кто не знает, что такое судочки? Конечно, только миллиардер из Москвы. Он не станет есть из таких…

— Спасибо. Я ужасно голодная и…

— Следак сказал, что Егора пытались взорвать. Ты с ним говорила? Он дома? — вмиг суровеет он.

— Дома. Он отделался испугом. Егор, мне звонила Клавдия Ивановна, она… Как ты думаешь, кого первого обвинили в случившемся? Это ведь я — плохая, негодная жена, желающая смерти мужу.

— Ты? Да еще и плохая? Алин, хватит уже… Я видел, как он на тебя смотрел. Он точно ни в чем не обвинит тебя. Да и ты… Разве ты смогла бы?

На его лице мелькает сомнение. Господи, неужели и он думает обо мне так плохо?

— Не могла… Я врач, если ты забыл. Ты дома был? Там Ольга, наверное, с ног сбилась тебя искать.

— Ей плевать. Садись, я сейчас накрою на стол. Или нет… Будешь прямо так есть. Здесь останемся или уедем? Тебя домой везти?

— Домой. Куда же еще? — вздыхаю, разместившись на пассажирском сиденье. — А ты, я смотрю, оценил удобство моей бэхи?

— И не только я. Парочка бомжей терлась рядом. Пришлось дать им по купюре, чтобы отстали.

Давид, оказывается, может шутить… Поначалу он показался мне спокойным, взвешенным. Эдаким роботом с вышколенным поведением. А он живой… Притягательный, горячий… Вкусный — я успела оценить и отпечатать наш поцелуй в памяти.

И чем дольше он находится в городе, тем больнее мне будет потом…

— Вкусно? Пахнет обалденно, — протягивает он, выезжая с парковки.

— Не то слово. Мой дед тоже вкусно готовит. Я собираюсь навестить его… Мне везет на хороших, пожилых людей. — Тебя угостить? Доешь вот этот кусок?

— Нет, я перехватил сэндвич на заправке. Значит, ты собираешься уежать? А как же твоя подруга? Поможет мне найти здесь квартиру? — спрашивает он, перестраиваясь в левый ряд.

— Да, я же пообещала. Давид, давай ты отвезешь себя в отель, а я… Не хочу, чтобы Егор и его родня видели нас вместе, — со вздохом протягиваю я. — Все, что произошло… Неправильно.

Мимо мелькают городские пейзажи. Яркие вывески, горящие уличные фонари… И во мне все меняется со скоростью звука… Уверенность борется со страхом, опьяняющая душу влюбленность с тоской…

— Я все еще хочу тебя трахнуть, Алин. Твой муж был прав, когда обвинял меня и… тебя. На все сто прав… А я не имею права тебя судить. Я сам… тот еще козел и мерзавец.

Глава 20

Алина.

Мало ли что он хочет? Трахнуть меня? Прямо сейчас… Присвоить глупую, отчаяшуюся бабу и потешить самолюбие, убедившись, что я все еще на крючке? А завтра — другая, третья…

А что будет со мной? С моим сердцем? Боюсь, второго раза я не переживу…

Конечно, я не отвечаю. Доедаю то, что приготовили для меня старики, и отворачиваюсь, любуясь пролетающими пейзажами.

Давид останавливается неподалеку от нашего особняка. Я бурчу «пока» и спешно выбираюсь из машины.

— Алина, подожди. Ты забыла, что машина твоя? А я всего лишь временный водитель?

Его низкий, чуть хрипловатый голос действует на меня как дурман. Я замираю не оборачиваясь. Слышу, как хлопает дверца машины и…

А вот и он, снова рядом. Искушение, ходячий грех…

— А, ключи? — вздыхаю я. — Не забыла.

Дава стоит слишком близко. Я чувствую запах его дорогого одеколона, смешанный с легкими ароматами дымка и летней прохлады. Его темный, нагловатый взгляд скользит по моему лицу, останавливаясь на губах. Он вымученно вздыхает и тянется меня поцеловать…

— Нет, Давид.

Словно обожженная, я резко отскакиваю назад. Он замирает, брови удивленно ползут вверх.

— Алин, ты чего? — в его голосе неподдельное изумление. — Хватит уже… Я не стану больше осуждать тебя. И лезть в твои отношения с мужем тоже.

Такому редко отказывают. Любая посчитает за счастье оказаться с ним наедине. А тут я…

— Просто не надо больше… Мне пора, — говорю я, стискивая ключи так, что металл впивается в ладонь. — Спасибо еще раз. За… За то, что подвез и… Пока. Увидимся позже.

Не дожидаясь ответа, поворачиваюсь и почти бегу к воротам. Руки дрожат, когда вставляю ключ в замочную скважину. Слышу его торопливые шаги за спиной. Не оборачиваюсь. Не хочу больше его видеть… Никогда… Пусть покупает завод и катится на все четыре стороны.

В доме тепло. Запах воска для паркета и чего-то печеного. И… недовольное бурчание Клавдии Ивановны, выросшей на пороге.

— Наконец-то явилась!

Ее визгливый голос будто распарывает воздух. Она выплывает из гостиной, как мрачный фрегат. На ней неизменное темно-синее платье, похожее на ошейник