Наблюдай за мной (ЛП) - Тахира Мафи

резком свете процедурной. Болезненно щурясь, я отвожу взгляд и, глянув вниз, понимаю, что он взял мою руку, нежно держа ее между своими размытыми ладонями. Меня переполняет омерзение.

Меня рвет.

Непроизвольное действие происходит само по себе, но мой пустой желудок выдает лишь жалкие остатки, добавляя унижения.

Кто-то вытирает мне рот.

«Роза», — он говорит доброжелательно. — «Сосредоточься для меня, хорошо? Теперь только вопросы «да» или «нет». Приходило ли тебе когда-нибудь в голову причинить вред жителям Острова Ковчег?»

Моя грудь все еще судорожно вздымается.

«Негатив», — говорит далекий голос.

«Испытываешь ли ты когда-нибудь сочувствие к лидерам Новой Республики?»

Я поднимаю голову, цвета и свет размазываются там, где должно быть его лицо.

«Негатив», — говорит далекий голос.

«Возникают ли у тебя сомнения--»

Раздаётся оглушительная тревога аварийного сигнала, и чей-то голос, преодолевая грохот, произносит: «Мозговая активность на критически низком уровне-- Тридцать секунд--»

«Роза», — он говорит быстро, — «Возникают ли у тебя сомнения в действиях Реставрации?»

«Позитив», — говорит далекий голос.

Напряженная пауза.

«Двадцать секунд до необратимого повреждения мозга--»

«Роза».

Мои губы кажутся странными. Резиновыми. Неумолчный визг тревоги все еще эхом разносится по комнате.

«Пятнадцать секунд--»

«Роза, перевешивают ли твои сомнения преданность Реставрации?»

Моя голова откидывается назад.

«Негатив», — кричит голос поверх гама.

Я неожиданно рванулась вперед, задыхаясь, когда сотни лазерных штырьков оттягиваются от моего тела, освобождая меня от симулированного паралича.

Тревога смолкает.

Я обмякла в кресле, спинка болезненно впивается в шею, мои чувства медленно пробуждаются. Холод просачивается в кожу, синяки расцветают на внутренней стороне рук и в других местах — повсюду. Я уже чувствую, как они появляются, как всегда, вдоль туловища, опоясывая спину.

Мой пульс все еще слишком медленный; легкие все еще сдавлены. Я с трудом ловлю дыхание, конечности дрожат. Теперь я чувствую давление его рук, знакомую форму и тяжесть. Я пытаюсь отстраниться, но его хватка только крепчает.

Я поднимаю взгляд, вглядываюсь, словно сквозь воду.

Мои зрачки сужаются, постепенно возвращая зрение, комната медленно проясняется. В рассеивающейся дымке мой разум вызывает его лицо из памяти, старые и новые портреты накладываются друг на друга, как двойная экспозиция, прежде чем сложиться в образ настоящего момента. Вблизи он более напряжен; резче; но его волосы такие же, как всегда: иссиня-черные, в тон глазам. Я безучастно смотрю на него, даже когда накатывают волны ощущений: объятие детства; прикосновение солнечного света; безудержный бег сквозь летний дождь.

Себастьян улыбается, но в этом усилии сквозит искренняя озабоченность. Я отвожу взгляд, уставшие глаза останавливаются на массивном торсе, предмете моего бесконечного любопытства. Столько часов своей жизни я провела, размышляя, как бы вырезать его сердце из груди.

«Роза», — мягко говорит он, палец скользит под мой подбородок, приподнимая лицо. Он проводит большим пальцем по моей щеке, и я слишком устала, чтобы вздрогнуть. — «Поздравляю. Твои полномочия продлены еще на месяц».

Я ничего не отвечаю на это.

Я всегда ничего не отвечаю.

Моими ежемесячными допросами всегда руководил лейтенант Солedad, но исполнял их лейтенант Риверс. Теперь, когда Солedad мертв, полагаю, Себастьян — *лейтенант Риверс* — будет исполнять обе роли. Мне так и не удалось привыкнуть к его повышениям за эти годы; мне так и не удалось называть его как-либо иначе, кроме как Себастьян. Мы с ним выросли вместе. Наши матери были лучшими подругами.

Так много лет он был для меня всем.

«Я всегда благодарен, что могу делать это для тебя», — говорит он, сжимая мои руки. — «Когда мы поженимся, я смогу заботиться о тебе еще лучше. Мои личные отчеты будут куда более исчерпывающими, а значит, я смогу ходатайствовать о более долгих перерывах между допросами».

Я сглатываю, движение болезненное. Горло пересохло. «Себастьян».

«Да?»

Я снова сглатываю. «Можно мне воды?»

Он качает головой, отступая, глаза сострадательно щурятся. «Твои продовольственные талоны еще не обновились. Как только придут, я дам тебе знать».

Я снова сглатываю.

Мой паек уменьшается от недели к неделе, к концу месяца почти не оставаясь; запасы пополняются только после того, как я прохожу допросы. Проблема в том, что я получаю еды едва ли достаточно даже для одного человека. Клара не учитывается в распределениях. Реставрация не верит в трату ресурсов на слабых.

«Зачем тебе отдавать ей так много?» — спрашивает он. — «Какой в этом толк? Когда ты знаешь, чем это кончится?»

Я неловко отстраняюсь от него, спотыкаясь, когда пытаюсь встать. Себастьян автоматически тянется ко мне, и в спешке, чтобы избежать его, я врезаюсь в стену стальных шкафов, поднимая каскад звуков. Затянувшаяся дезориентация почти хуже самого допроса.

Мне не нравится терять контроль.

«Мне нужно увидеть Клару», — говорю я, пытаясь устоять на ногах. — «Мне нужно сказать ей, что я уезжаю. Я никогда раньше не покидала остров, и мне нужно будет позаботиться о ней. Мне нужно помыть окна. Я не помыла окна сегодня, и если я не мою окна каждый день, сажа пачкает стекло, и она не может видеть, что снаружи, а ей нужно» — я спотыкаюсь, комната кренится — «ей нужно видеть, что снаружи, иначе она, она-- Мне нужно поговорить с Зади. У одного из ее мальчиков только что отобрали паек на неделю, и если я отдам ей часть своих продовольственных талонов, может, она присмотрит за Кларой, пока меня не будет--»

«Роза--»

«Я хочу домой». Я обрываю его, с тревогой касаясь пальцами губ. Мне приходит в голову, что я, возможно, слишком много говорю, и это осознание пугает меня. «Я устала», — говорю я, опуская руку. — «Я хочу домой сейчас».

Себастьян делает вдох. «Хорошо», — говорит он. — «Тебе положен короткий перерыв перед отправкой завтра. Полагаю, ты можешь взять его сейчас».

«Спасибо».

«Я отвезу тебя обратно на летателе, и мы еще раз пробежимся по плану на завтра. Помни», — говорит он, и я наконец встречаюсь с ним взглядом. — «Клаус смог составить программу действий только на двадцать четыре часа. К рассвету у нас останется чуть меньше трех часов по сценарию. После этого поведение объекта больше не предсказуемо. Тебе придется самой с ним справляться».

Я слепо киваю. «Я понимаю».

«Дай мне минуту, собрать кое-что, прежде чем мы поедем», — говорит Себастьян, сияя улыбкой. — «Теперь, когда мы помолвлены, я могу остаться с тобой на ночь».

Мой разум проясняется мгновенно. «На ночь?»

Он краснеет; качает головой. «Я лишь имею в виду, что могу помочь позаботиться о тебе».

В ответ я отворачиваюсь, уставившись в пустоту, пока сердце бешено колотится. Меньше чем за двадцать четыре часа моя жизнь перестроилась до неузнаваемости. Солedad мертв: причина для