Не на ту напали. - Людмила Вовченко

них наглость, — ответила Элеонора. — И что теперь? Кто-то из нас всё равно должен победить.

Она опустилась обратно на кушетку, разложила рядом дневник, письма, бумаги. Нужно было думать быстро. Быстро — но не суетясь.

Если она попытается бежать прямо сейчас, на одной ноге, в платье, без денег, без еды и без понимания дороги — её поймают через полчаса. Значит, нужно взять всё, что можно.

Еду. Тёплую одежду. Что-нибудь мужское или хотя бы неброское. Деньги. И узнать, когда в доме меньше всего шансов столкнуться со свекровью или мужем нос к носу.

— Марта, кто здесь ложится позже всех?

— Госпожа Августа. Иногда ещё господин Генри, если… — она замялась.

— Если пьёт?

Марта опустила глаза.

— Иногда.

Вот и чудесно. Красавчик с дурным характером и привычкой заливать свою ничтожность чем покрепче.

— А где ключи от задней двери?

Марта моргнула.

— У миссис Прайс, экономки.

— А у миссис Прайс где?

— На поясе днём… а ночью в кухонной кладовой, в жестяной коробке.

— Уже теплее.

Она развернула письмо Белла и нашла точный адрес. Уэстмор. До него, судя по примечаниям тётушки, можно было доехать почтовым экипажем из соседнего городка, а до соседнего городка — добраться либо пешком по старой дороге, либо на фермерской телеге, если поймать кого-то из местных у мельницы.

Значит, сначала выбраться из дома. Потом не попасться по дороге. Потом дожить до утра.

Прекрасный план. Не идеальный, но уже похож на план, а не на отчаяние.

Элеонора подняла глаза на Марту.

— Слушай внимательно. Мне нужна еда, которую можно взять руками и не светить по всему дому запахом. Хлеб, сыр, холодное мясо, яблоки — что там у вас есть. Нужна фляга или бутылка. И нужна одежда, в которой я не буду выглядеть как идиотка, сбежавшая из собственной спальни.

— Мужская? — шёпотом спросила Марта.

— Да. Если найдётся. Не парадная. Простая. Чужая, старая, какая угодно.

Марта сглотнула.

— Это опасно…

— Это всё опасно, — спокойно ответила Элеонора. — Но знаешь, что ещё опасно? Лежать здесь и ждать, пока меня снова позовут подписывать что-нибудь красивое.

Она собрала бумаги обратно в пакет и засунула себе под платье, за корсаж. Неприятно, жёстко, но ближе к телу не придумаешь.

Саквояж закрыла и переставила так, чтобы не было видно свежего разреза в подкладке.

Дневник она завернула в старую нижнюю юбку и спрятала в дорожную сумку. Если схватят сразу, хоть не всё будет при ней. Если повезёт — вернётся за остальным позже. А если не повезёт, значит, и дорожная сумка пропадёт не зря.

— Госпожа… — Марта нервно теребила фартук. — А если вас остановят?

— Тогда я сделаю то, что умею лучше всего.

— И что же?

Элеонора усмехнулась.

— Буду разговаривать так, что они сами пожалеют, что меня заметили.

Она не успела додумать дальше, потому что в коридоре раздались шаги.

Не тихие. Не служаночьи.

Уверенные.

Тяжёлые мужские.

Элеонора едва успела бросить ножницы обратно в шкатулку и опустить крышку саквояжа, как дверь распахнулась.

Генри.

Он остановился на пороге, окинул гардеробную взглядом и нахмурился.

На нём уже не было жилета. Рубашка на груди чуть расстёгнута, волосы как будто проведены рукой назад небрежно, но с попыткой остаться красивым даже в раздражении. Вечерний свет, падавший из коридора, ложился на его лицо так выгодно, что любая дурочка могла бы решить, будто перед ней романтический герой. Элеонора же увидела только поджатый рот и привычку смотреть как хозяин на то, что считает своей вещью.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он.

Элеонора подняла на него глаза.

— Поразительно. Меня тоже этот вопрос мучает с самого утра. Но если ты о гардеробной — кажется, роюсь в собственных вещах. Ужасное преступление.

Он вошёл внутрь и закрыл за собой дверь.

Марта побледнела.

Элеонора почувствовала, как та напряглась, но даже не повернула головы.

Генри смотрел на неё внимательно. Уже не с откровенной злостью, как раньше. Теперь в его взгляде было что-то другое — почти настороженность.

— Ты очень изменилась, — сказал он.

— После того как меня чуть не убили? Да. Люди иногда становятся капризными.

— Никто не пытался тебя убить.

— Тогда отлично. Значит, в этом доме просто скользкие лестницы и плохие люди.

Он подошёл ближе.

— Ты ведёшь себя странно.

Элеонора откинулась на спинку кушетки, будто у неё была тысяча удобств, а не чужая нога и ноющий бок.

— А ты повторяешься.

Он молчал несколько секунд.

— Выйди, — коротко бросил он Марте.

Марта дёрнулась.

Элеонора спокойно сказала:

— Останься.

Генри перевёл взгляд на служанку.

— Я сказал: выйди.

И тут Элеонора увидела, как легко страх возвращается в чужое тело. Не в её сознание — нет. В мышцы. В память кожи. От звука мужского приказа спина сама хотела чуть согнуться, подбородок — опуститься.

Ах вот как, Элеонора прежняя. Тебя ломали не только словами.

Она медленно выпрямилась.

— Генри, — сказала она тихо, — не кричи на мою служанку. Ты ещё не заслужил право распоряжаться тем, что мне хотя бы немного помогает.

Он буквально застыл.

Потом его лицо стало жёстче.

— Твою служанку?

— Да. А ты думал, она твоя? Удивительно, сколько всего мужчины готовы присвоить, если им вовремя не дать по рукам.

Он шагнул ближе.

— Ты нарываешься.

— А ты всё надеешься, что угроза заменит тебе личность.

На