В Глубине - Эли Хейзелвуд

все поры одновременно. У нас одна отражающая поверхность, две безжалостные лампы на потолке, три неудачно расположенные розетки, четыре плойки, пять прыгуний и двадцать минут, чтобы убедить мир, будто мы не просто ворох спутанных, пропитанных хлоркой волос.

— Если это — веселье, то я, блин, ненавижу веселье, — бормочет Виктория. Она поворачивается к Бри и Белле, которые спорят о технике подводки глаз. — Вы двое можете хоть раз накраситься по-разному? — рявкает она. Близнецы выглядят настолько оскорбленными, что я удивляюсь, как Виктория еще не испепелилась под их взглядами.

— Ладно, а вы что с макияжем решили? — спрашивает она нас с Пен. У меня в зубах зажаты шпильки, поэтому я просто указываю на свою тушь.

— Я думала обмазаться блестками с головы до ног, просто чтобы посмотреть на лицо тренера, — говорит Пен, — но, думаю, повторю тот «естественный образ», с которым выходила в свет в прошлые выходные.

— Свидание с Блумквистом?

— Э-э... ага. Да.

— Приятно видеть, что твои галлюцинации по поводу расставания закончились.

— Ага. — Пен откашливается.

Бри ахает: — Погоди — ты что, собиралась расстаться с Лукасом? — Вижу, они всё-таки выбрали «кошачий глаз».

— Я... недолго об этом думала. И мы расстались уже неделю как.

— Почему?

Она пожимает плечами: — Радость одиночества. Азарт преследования, ну вы понимаете.

— Может, в следующей жизни ты родишься уткой-кряквой, — ворчит Виктория.

— Кря-кря. — Пен ухмыляется и бросает на меня быстрый, заговорщицкий взгляд. Лгунья из неё так себе, и я не знаю, что меня удивляет больше: то, что она что-то скрывает, или то, что остальные этого не замечают.

Честно говоря, учитывая реакцию Виктории пару недель назад, я понимаю её выбор. К тому же, она и Лукас — своего рода «бренд» кампуса. Может, они готовят почву для официального заявления.

Как обычно, Пен умудряется собраться первой, помочь всем остальным с плотным тональным кремом и вовремя пригнать нас к медиа-группе. Я стою между зеленым экраном и раскаленными студийными лампами с влажными ладонями, выполняя команды фотографа. Улыбнись, покажи бицепс, разведи руки, махни ногой, подпрыгни. Это даст низкооплачиваемым SMM-менеджерам хоть какой-то материал, если я когда-нибудь выиграю соревнования — что маловероятно, учитывая, что прыжок из передней стойки назад, который я пробовала сегодня утром, превратился в воздухе в обычное «бомбочкой». Под недовольным взглядом тренера.

Может, они напишут душещипательную статью о «помойке», в которую превратилась моя спортивная карьера. Мое фото попадет в один из тех глянцевых журналов, которые рассылают выпускникам Стэнфорда для поднятия школьного духа и выманивания пожертвований. «Познакомьтесь с девушкой, чей мозг команда дипломированных неврологов признала стихийным бедствием. И дайте нам денег».

Даже когда я выхожу из света софитов, я всё еще чувствую себя неуютно уязвимой. Большую часть времени я провожу в купальниках, которые так и норовят врезаться куда не надо, и в водном спорте мало места для стеснительности — атлеты постоянно шлепают по бортику под ярким, беспощадным солнцем, где каждое несовершенство выставлено на показ. Но в бассейне моё тело — машина, важно лишь то, что оно может выполнить. Здесь же я чувствую себя почти непристойно обнаженной. Чем-то, что можно препарировать, тыкать пальцем и разобрать на запчасти.

Не говоря уже о том, что в последнее время моё тело мало чего добилось. Быть хорошей спортсменкой, отличницей, стремиться к совершенству — это были кирпичики, из которых строилась я. Теперь, когда я буксую почти во всём, осталось ли у меня полноценное «я»? Или я просто набор мясных ошметков, выставленных на распродажу по отдельности?

— Ванди? — Рука Пен скользит в мою, темно-красный лак на её ногтях контрастирует с моей кожей. Она тянет меня обратно к зеленому экрану и раздает всей команде очки в форме сердечек. Мою пару она водружает мне прямо на нос. — Командные фото!

Фотограф откашливается: — Мы уже...

— Но не веселые фото!

Он чешет затылок: — Не думаю, что реквизит был одобрен... Но Пен — это лавина обаяния, которой трудно противостоять, а сказать «нет» еще труднее. За кадрами в очках следуют шляпы с пайетками, позы в стиле «Ангелов Чарли», «А теперь еще одно, будто мы бойз-бенд из девяностых, пожалуйста». К концу мы все смеемся, включая фотографа, и я чувствую себя свободнее.

«Если бы ты проводила больше времени с друзьями, — звучит в моих ушах мягкий голос Барб, — ты бы меньше загонялась».

Ладно. Хорошо. Допустим.

— Ванди, хочешь поужинать со мной после? — спрашивает Пен. — Сейчас будут снимать интервью с капитанами, но это минут пятнадцать, максимум.

— Что-то случилось?

— Почему? — Она улыбается с добрым недоумением. — Потому что я хочу потусоваться?

— Нет, просто... — Кажется, я только что выдала плачевный статус своей социальной жизни. — У меня встреча, и... — Я проверяю телефон. Время летит незаметно, когда воссоздаешь обложку Abbey Road. — Вообще-то я уже опаздываю.

Я искренне расстроена, что приходится отказаться, но улыбка Пен не гаснет.

— А как насчет завтра, после тренировки?

Наверное, это немного жалко — как сильно самое простое предложение согревает мне сердце. — С удовольствием.

На другом конце зала мужская сборная по плаванию проходит через свои медиа-мучения. Когда я прохожу мимо них на выход, там творится оживленная возня, слышен смех: «Ты вставай справа» и «Мы поймали его, поймали!». Лукас в самом центре: трое пловцов пытаются его удержать, пока четвертый разворачивает за его спиной американский флаг. Шведский флаг — ярко-желтый на небесно-голубом — валяется на полу.

Щелчок затвора, и раздается дружное скандирование: «USA!». Все смеются, включая Лукаса. Какой-то второкурсник — Колби? — вместе с Кайлом набрасывают флаг на плечи Лукаса. Снова смех, снова возня. Шумные игры и громкие голоса могут стать для меня триггером, поэтому я отступаю на шаг. Глубокий вдох.

— Сколько стоит сделать так, чтобы это исчезло? — спрашивает Лукас у ассистента фотографа, освобождаясь.

— Сколько бы я получил за одну золотую олимпийскую медаль, если бы решил её переплавить?

— Без понятия, чувак, но она твоя.

— По рукам.

Лукас качает головой. В этом движении синева его глаз встречается с моим взглядом. Время замедляется. Любопытное, терпеливое, оно замирает. Моё дыхание застревает где-то в трахее.

Это должен быть я.

Я выдавливаю мимолетную улыбку и разворачиваюсь, чтобы бегом пересечь кампус, сердце колотится не только от бега. Я добираюсь до места встречи за две минуты до начала, но когда заглядываю в кабинет, там уже идет оживленная беседа.

Доктор Смит — Оливия, как я никогда её не назову, несмотря на неоднократные приглашения, — выглядит ненамного старше меня, но звучит как хранилище знаний, накопленных за сотни лет изучения биологии раковых клеток поджелудочной железы. В её кабинете царит уютный хаос и