Влюбить дракона! С гарантией… - Дарина Ромм

Она всегда так делала, сколько себя помню: скажет что-то гадкое, повернётся и уйдёт, нарочито громко шаркая ногами по паркету. А я стою, борюсь с обидой и слезами борюсь, но сказать в ответ ничего не могу, словно кто-то рот мне заклеивает.

Только сегодня что-то восстало во мне против такого обращения.

— Ты не имеешь права говорить такие… мерзости! Ни обо мне, ни о… родившей меня женщине. Не знаю, кто она и почему оставила своего ребенка, но оскорблять её не позволю! — зарычала я вдруг, не помня себя и не узнавая свой голос, ставший грубым и резким.

Произнесла это и замерла: почему я так заговорила⁈ Ведь никогда не позволяла себе подобного: мама учила быть вежливой со всеми, даже с обнаглевшей прислугой… Она бы ужасно огорчилась, если бы узнала о таком моем поведении…

Да, но нянька не имела права такое говорить про меня, и про женщину, давшую мне жизнь! Даже если эта женщина бросила меня и была певичкой, родившей меня вне брака, всё равно не имела!

— Не имеешь права, — повторила я с усилием.

— Всё имею, — бросила Гвена не оборачиваясь, — а ты мне не указ. И Амельке ты не поможешь, потому что не выгодно тебе. Тебе надо титул заполучить, да деньги барона к рукам прибрать… Без них-то кто тебя замуж возьмёт, певичкина дочка? Уж точно не господин Филипп!

Шаги няньки стихли в глубине дома, а я всё стояла возле входной двери и чувствовала себя так, словно в меня плюнули прямо на многолюдной улице. Щёки горели, глаза жгло от сухих и злых слёз, которые не могли пролиться.

— Вот ты простодыра, Роксанка. Надо было жахнуть её чем-нибудь тяжёлым, мухоморину эту злобную. Взяла бы вазочку потяжелей и хрясть бабку по челюсти вставной, чтобы знала своё место! А ты что? «Не позволю, не позволю…» Тьфу, тошнота деликатная! В ряху таким надо бить, а не аристократку из себя изображать! — визгливо засмеялся голос у меня в голове.

Я прижала пальцы к мгновенно заболевшим вискам, только сейчас вспомнив про сидящего на шее фафлика. Ещё постояла, приходя в себя. Потом торопливо пошла в сторону своей комнаты. В спальне бросила саквояж на пол и вцепилась в обвившее шею мохнатое тело.

— Пошёл прочь! — прорычала, отдирая от себя сопротивляющийся меховой комок. — Уходи! Ты мне мешаешь, ты мне не нужен! Я не собираюсь тебя кормить и слушать твои дурацкие советы!

— Э! Э! Роксанка, это же шутка! — заверещал фафлик.

— В другом месте шути! — всё-таки я сумела оторвать от себя серого монстра. Держа его за шкирку, подбежала к окну и толкнула резную раму.

— Пошёл вон! — прицелилась и забросила поганца в густой куст сирени под своим окном. Захлопнула створку и задёрнула штору: всё, нет у меня фафлика. Нет и не нужно мне такой пакости.

Дошла до кровати и рухнула на неё поверх покрывала. Долго лежала, уставившись на голубой балдахин над головой и старательно отгоняя от себя обвинения Гвены. Ошибается нянька, не нужны мне ни титул, ни деньги Амели. Я всегда знала, что считаюсь баронессой Валейской только до совершеннолетия сестры, и всегда полагала, это правильным — Амели родная дочь, а я только наполовину. И деньги… Филипп достаточно богат, чтобы требовать от меня богатое приданое. Уверена, он хочет жениться на мне не из-за денег. И не из-за титула, потому что его титул выше моего нынешнего…

Глава 21

Я лежала, глядя в потолок и размышляя над всем, произошедшим сегодня днём. Так много событий, и все странные, настораживающие или откровенно неприятные. Украденный билет на портальный переход. Встреча с ужасным принцем. Попытка купить платье и салон Арабеллы Вукс, из которого меня выгнали, словно я была нищей побирушкой.

Потом модистка с деревянной ногой и странный фафлик, которого я выкинула. В этом месте по сердцу скребнуло виной, и я покосилась на окно, за которым сгустилась глубокая ночь…

Вздохнула — ещё и слова няньки о моём происхождении: неужели я, правда, дочь папы от какой-то певицы?

Возможно, так и есть… То, что я неродная дочь, я знала всегда. Сама помнила какой-то большой дом с садом, где я гуляла совсем крошкой с незнакомой женщиной, укоторой были нежные карие глаза. И тот день, когда меня привезли в карете и оставили на крыльце столичного особняка барона Валейского, тоже помнила… Только раньше я не понимала, о чем эти мои воспоминания. Но в день, когда родилась Амели, нянька все разъяснила мне…

Мне было десять, и я шумела под дверью детской, требуя, чтобы мне показали новорожденную сестру. Гвена тогда схватила меня за руку и, как я ни упиралась, уволокла подольше в сад. Там долго меня ругала, а потом разъяснила мне, кто я такая, и какое положение занимаю в этом доме… И зло прошипела, что если я не исправлю свое поведение и манеры, то меня выгонят на улицу, потому что маме я неродная дочь и никому тут не нужна с подобным поведением.

С того дня я стала вести себя совсем по-другому: стала тихой и послушной. Золотой девочкой с идеальными манерами, как с улыбкой говорила обо мне мама…

Отогнав от себя воспоминания, я встала и пошла к окну. Открыла его, высунулась почти по пояс и позвала:

— Фафлик! Эй, ты здесь? Прости меня, я поступила некрасиво, выкинув тебя.

Ответом мне был только шелест листьев. Даже ночные птицы, до этого мелодично распевавшие в кустах, примолкли — наверное, тоже осуждали меня за мой поступок. Правда, фафлик же не виноват, что у меня был такой ужасный день. И что Гвена наговорила мне гадостей, и ещё у сестры, оказывается, едва не случился приступ… А я на зверьке своё плохое настроение выместила.

Потёрла палец, по-прежнему перепачканный в подсохшей зеленоватой слюне, и ещё раз позвала:

— Фафлик, возвращайся!

Хотела уже закрыть окно, решив, что зверёк куда-то сбежал и не слышит, когда из-под куста сирени прозвучало обиженно:

— У меня имя, между прочим, есть…

— Кусарик! Выходи! Давай мириться и заново знакомиться? — предложила я, чувствуя облегчение, что монстрик никуда не ушёл.

— Сначала признайся, что я твой. И что ты моя! — раздалось из-под куста после долгой паузы. Я мысленно закатила глаза и со вздохом ответила, признавая поражение:

— Ты мой, а я твоя…

— Ну вот, давно бы так! А то ишь, разбрасывается такими ценными зверями, как я!

Из темноты