Соперники по любви - Диана Эванс

густая, вязкая, из которой невозможно вычленить ни одной внятной мысли, только обрывки фраз: «скажи» и «не смей», «он имеет право знать» и «ты разрушишь ему жизнь», «будь честной» и «подумай о сыне», и все это кружится, смешивается, взрывается фейерверком противоречий, от которого раскалывается голова.

Телефон на тумбочке вибрирует, разрывая тишину, и я подскакиваю, будто меня ударило током. Сообщение от Рауля.

«Ты как?»

Смотрю на экран, на эти два слова в которых столько всего и тревога с нежностью и страхом, что я снова исчезну, и я просто не знаю, что ему ответить. Пальцы сами набирают привычную ложь:

«Нормально»

Отправляю, и сразу же приходит ответ, будто он сидел и ждал, не отрывая глаз от телефона:

«Врешь»

Усмехаюсь в пустоту, и этот смех звучит горько, надрывно, почти истерично. Он прав. Я вру. Всегда вру. Себе, ему и всему миру. Вру даже сейчас, когда внутри все кричит от боли, когда хочется разрыдаться в голос и рассказать все про Матвея, про три года одиночества, про каждую ночь, когда я включала записи его матчей и плакала в подушку, потому что не могла прикоснуться, не могла сказать и быть с ним.

«Спокойной ночи, Рауль» — набираю я, хотя какая там спокойная, хотя ночь эта обещает быть самой длинной в моей жизни.

«Не спится» — приходит через секунду.

«Мне тоже»

«Можно приду?»

Сердце пропускает удар. Я смотрю на эти два слова, и мир перестает существовать. Надо сказать нет, кричит голос разума, надо, надо, нельзя, опасно это для меня, ты не готова, ты не знаешь, что будет, ты разрушишь все. Пальцы набирают раньше, чем мозг успевает остановить:

«Можно»

Черт. Черт. Черт. Что же я наделала?

Я вскакиваю с кровати и начинаю метаться по номеру, как зверь в клетке, не зная, за что хвататься, что делать и как быть. Подбегаю к зеркалу и замираю в ужасе — на меня смотрит мокрая, растрепанная женщина без грамма косметики, с красными глазами и бледной кожей, на которой проступают веснушки, которые я всегда ненавидела. Ужас. Полнейший ужас. Надо одеться и причесаться, надо нанести хоть немного тонального крема, надо...

В дверь стучат.

Так быстро? Он что, в коридоре ждал все это время? Сидел в холле и ждал, пока я созрею, пока разрешу и сдамся без боя?

Я подхожу к двери на ватных ногах, смотрю в глазок. Он стоит, прислонившись плечом к косяку, в той же рубашке, что была вечером в баре, только теперь расстегнутой на верхние пуговицы, обнажающей основание шеи и ключицы, загорелые, с едва заметными венами. В руках бутылка вина, темного, дорогого, судя по этикетке, которую я успеваю разглядеть через искаженную оптику дверного глазка.

Открываю. Воздух между нами искрит, вибрирует, звенит от напряжения.

— Ты быстро, — говорю я и голос звучит хрипло, будто я не разговаривала неделю.

— Я был в холле, — отвечает он тихо, и в его темных глазах с золотыми искрами, которые пляшут даже в полумраке коридора столько всего, что у меня подкашиваются колени. — Сидел и думал.

— О чем?

— О тебе. — Он смотрит на меня и на мой халат, на мокрые волосы, рассыпавшиеся по плечам, босые ноги и взгляд его темнеет, становится тяжелым, почти осязаемым. — Только о тебе.

— Можно войти? — спрашивает, хотя уже сделал шаг вперед, нарушая границу, которую я так старательно выстраивала все эти годы.

Я отхожу в сторону, впуская его, и он заходит в номер, оглядывается на разбросанные вещи, на влажные полотенца, на постель, которая помнит мои бессонные метания. Ставит вино на стеклянный столик, поворачивается ко мне и теперь между нами нет ничего, ни стола, ни стульев, ни барьеров, только воздух, который можно резать ножом.

— Ксения, — говорит он тихо, и голос его обволакивает, проникает под кожу, заставляет сердце биться быстрее. — Что происходит? Что с тобой? Я никогда не видел тебя такой.

— Ничего, — отвечаю я, отводя взгляд, потому что смотреть в его глаза невыносимо. — Просто устала.

— Не ври. — Он делает шаг вперед и теперь мы стоим так близко, что я чувствую тепло его тела, чувствую запах, тот самый запах, который снился мне три года, цитрус и дерево, и что-то горькое, мужское, от чего кружится голова. — Пожалуйста, Ксения. Хотя бы сейчас не ври. Хотя бы мне.

Я молчу. Стою посреди номера, вцепившись в ворот халата так, что костяшки побелели и молчу. А он смотрит, ждет и не отводит взгляда.

Глава 16

Глава 16

— Ты тогда, в баре, три года назад... — начинает он, и голос его срывается, будто ему трудно говорить об этом, будто каждое слово дается с болью. — Ты сказала, что уходишь из спорта. Я думал, это просто слова, просто способ отгородиться и сделать больно. А ты правда ушла на пике своей популярности. Непобежденная. Почему?

— Устала, — отвечаю я, и это чистая правда, хотя и не вся.

— От чего? — он наклоняет голову, всматривается в мое лицо, будто ищет там ответы на все вопросы сразу.

— От всего. — Я пожимаю плечами и этот жест выходит каким-то жалким и крайне беспомощным. — От тенниса, перелетов и вечной гонки. От одиночества и нехватки времени.

— От меня? — В его голосе столько боли, столько незащищенности, столько страха, что у меня сердце сжимается в тугой комок.

Я поднимаю глаза. Он стоит так близко, что я вижу каждую морщинку вокруг его глаз, каждую ниточку седины в волосах на висках, каждую крапинку в радужке.

— От тебя нет, — шепчу я, и голос мой дрожит, срывается и окончательно предает меня. — От того, что ты был там, где я не могла тебя достать.

Он делает шаг и еще один. Теперь между нами сантиметры, опасные, обжигающие сантиметры. Я чувствую его дыхание на своей щеке, чувствую, как поднимается и опускается его грудь, как бьется его сердце или это мое бьется так громко, что заглушает все звуки мира.

— А сейчас? — спрашивает он, и голос его звучит хрипло, низко, вибрирующе. — Сейчас я далеко?

— Рядом, — отвечаю я, и это слово вырывается помимо воли, как признание и капитуляция, как конец