Стальная Анна. Возвращение отверженной наследницы - Лина Деева

расшитое зелёными веточками и с модными рукавами «жиго». — Ой, барышня! — с порога затараторила прислужница. — Ой, страху натерпелась! Только шкап открываю, а барышня Мари как зашевелится! Я и обмерла вся! Думаю: ну проснётся, скажу, ей платье готовила. Ан нет, смотри-ка, не проснулась она! И платюшко ваше я добыла! Она гордо разложила платье на кровати, ожидая похвалы. И я, конечно же, не могла её разочаровать. — Ты умница, Феклуша! — от души высказала я. — Вот, держи. Достала из ящика бюро кошелёк и наградила прислужницу медяшкой в три копейки. Не бог весть какая сумма, однако здесь важнее было само поощрение. Феклуша разулыбалась буквально до ушей. Спрятала монетку за пазуху и вдруг спохватилась: — Барышня, а туфельки? К ентому платюшку туфельки нужны, а не ботинки ваши. Я вместе с ней посмотрела на свои дорожные ботинки и со вздохом согласилась: — Нужны. Только где их взять-то? С собой я не везла. Мелькнула мысль снова отправить прислужницу «на дело», но это уже было чересчур рискованно. Где повезло раз, может не повезти во второй, а подставлять Феклушу мне очень не хотелось. Однако прислужница сообразила кое-что сама. — Я счас, барышня! — решительно сказала она. — В чулане гляну — вашу обувку вроде туда поскладали. У барышни Мари нога поболе будет, вот и не смогла она ваши туфли носить. — Конечно, посмотри! — Во мне проснулось естественное для каждой барышни желание выглядеть красиво. Феклуша опять убежала, а я начала без суеты надевать «обновку».

Прислужница принесла мне пару белых атласных туфелек — остроносых, на невысоком каблучке и с кокетливыми бантиками впереди. Помогла мне закончить с туалетом и даже руками всплеснула: — Ах, барышня, какая же вы миленькая! Глядя на себя в высокое трюмо, я не могла не согласиться: та, кто отражалась в нём, была прелестна, как цветущий вишнёвый сад, и даже отсутствие румянца на щеках её не портило. Другое дело, что я совершенно не могла ассоциировать её с собой. В самом деле, где я с весом под девяносто, сединой, оплывшим лицом и морщинами, и где эта девочка-веточка, только-только начинающая жизнь? — Спасибо, Феклуша. — Я улыбнулась прислужнице, и отражение тургеневской барышни повторило улыбку. — Что там папА, проснулся? Не знаешь? — Не ведаю, барышня. — Значит, идём вместе. Если проснулся, сразу отправишься на кухню за завтраком.

Никого не встретив, мы добрались до комнаты больного. Стародубцев только-только проснулся, и вокруг него хлопотала Феклушина сменщица Глаша. После приветствий я, как и обещала, отправила обеих прислужниц на кухню, а сама занялась больным. Сегодня Анечкин папА выглядел заметно лучше. Потому смог даже умыться (пусть и с моей помощью), а после потребовал облачить его в турецкий халат и домашнюю феску. Я выполнила просьбу, и обложенный подушками Стародубцев воссел на кровати натуральным султаном.

Прислужницы принесли завтрак. Как и вчера, для меня накрыли чайный столик у печки, а больному в лучших королевских традициях подали завтрак прямо в постель. И судя по тому, как Стародубцев поморщился на жидкую овсянку на воде, за ночь его «болезнь» и впрямь порядочно отступила. «Скоро капризничать начнёт, — усмехнулась я про себя, намазывая жёлтым, как сыр, маслом свежую пшеничную булочку. — Убрать бульон, подать жаркое, да не забыть бокал хереса сверху. Ну да ничего, справимся. Лишь бы поправлялся». — Анечка, когда должен прибыть господин Стрельников? — Обещал после завтрака, папА. Тихон сразу же доложит. Стародубцев покивал и неожиданно произнёс: — Ты сегодня очень похожа на свою покойную мать, царствие ей небесное. Смотрю и прямо Веру перед собой вижу. — Спасибо, папА, — улыбнулась я. — Выпейте ещё смородинового морса, вам полезно сейчас. Больной тихонько вздохнул: он бы предпочёл не морс, а кофий. Однако спорить не стал и послушно отпил из стакана.

В дверь постучали, и в ответ на моё «Да-да!» в комнату заглянул Семён. — Барин, там это, Тихон передаёт, что гость ваш явился. — Замечательно! — Я тут же поднялась из-за стола. — Зови сюда Феклушу, пусть приберёт. — И повернулась к Стародубцеву: — ПапА, вы готовы принимать гостя? — Да-да, веди, — махнул рукой больной, и я быстрым шагом вышла из спальни.

Как и уговаривались, Стрельников ждал у привратницкой будки, нетерпеливо расхаживая взад-вперёд. При виде меня он сдержанно поклонился, и я, произнеся обязательные слова приветствия, сообщила: — ПапА сегодня намного лучше, он примет вас. Но очень прошу: не утомляйте его долгими разговорами. — Хорошо, Анна Никитична, — согласился Стрельников, наверняка готовый обещать что угодно, лишь бы наконец встретиться с хозяином усадьбы. — Тогда идёмте, — кивнула я. — Только не через парадный вход — Елена Андреевна может из окна увидеть. И повела гостя проверенной «тайной тропой» — вдоль ограды и через сад.

Открыв заднюю калитку, я остановилась в проходе и серьёзно посмотрела на Стрельникова: — Герман Сергеевич, рассчитываю на вашу скромность. Как вы понимаете, это вход только для своих. — Ценю ваше доверие, — с не менее серьёзным видом поклонился тот. И неожиданно с запинкой добавил: — Вам… очень идёт это платье.

Глава 22

Это что, комплимент? От человека, который буквально вчера смотрел на меня, как на «не-барышню»?

Боюсь, то, с каким видом я в первые секунды уставилась на Стрельникова, больше подошло бы Феклуше или ещё кому из прислужниц. И он, сам уже нерадостный, что брякнул подобное, не без сердитости добавил: — Это факт, а не лесть. — О. — Я наконец-то взяла себя в руки. — Благодарю. Очень… неожиданно. Стрельников нахмурился совершеннейшим букой, и я, поспешно пробормотав: «Идёмте же, папА ждёт», — повела его через сад к усадьбе. И, каюсь, несмотря на всю красоту умытой росой, весенней природы, голова моя была занята отнюдь не любованием цветущими деревьями.

Может, имело смысл зайти с этой стороны? Влюбить… Ладно, расположить к себе Стрельникова, чтобы он позволил стать его хвостиком на время научных изысканий? Восхищённо смотреть в рот, изумлённо хлопать ресницами и, забрав у Маши все свои платья, ежедневно одеваться, как муза, для этого скрытного и не отличающегося приятными манерами человека. «Не смогу, — тоскливо вздохнула я. — Что в прошлой жизни не умела такого, что в этой не сумею. Старая дева — диагноз, который даже смертью не лечится».

Мы подошли к концу сада, и я уже почти по привычке остановилась, чтобы оценить,