Китаянка на картине - Флоренс Толозан

— Я знал… но забыл.

— Там ничего нет! — взорвалась она. — Ты не видишь, что там ничего нет! Вставай же, все на нас смотрят! Уведи меня домой! Гийом! Умоляю тебя… — взывала она. На последних словах голос резко осип. Он стал похож на сдавленное рыдание.

Из-за нервного срыва Мелисанда так расплакалась, что стала задыхаться. Я заметил это, но был не в силах отвлечься. Ползая по камням, буквально обнюхивая почву, я делал кругообразные движения руками, разгребая кучи мусора, словно бабочка, которая вот-вот умрет.

В этот самый миг, явившись словно ниоткуда и проложив себе путь через толпу зевак, которую он просто отодвинул рукой, подошел какой-то старик — тот самый, что был в паре, изображенной на картине. Его морщинистое лицо сияло выражением бесконечной доброты.

Он мягко сказал мне:

— Уж не часы ли вы ищете, господин?

Он вежливо улыбался и показывал мне свои — он успел их снять и теперь держал в руке. Да, это были они — мои часы, но, несомненно, куда более новые. Глаза не обманывали меня. Я резко рванулся вверх и проснулся. Я сидел на постели, бледный как мертвец. Сердце почти выпрыгивало из груди.

Мелисанда гладила меня, шепча как молитву:

— Сейчас пройдет, любовь моя. Это просто дурной сон, успокойся, я здесь, все хорошо, сейчас пройдет…

— Они у меня!

— Что у тебя, Гийом? Успокойся же, — шептала она, стараясь снова уложить меня.

— Мои часы! — отчетливо проговорил я, пытаясь снова вскочить и опираясь на локоть.

— Они лежат в чашечке на прикроватном столике, я вижу их, не беспокойся.

Рука Мэл погладила меня по волосам и спустилась на спину, взмокшую от пота.

Множеством поцелуев она покрыла мое лицо — лицо человека, проведшего бессонную ночь, с наметившейся щетиной и безобразно взлохмаченной шевелюрой. Потом прижалась ко мне и стала качать, обняв горячими руками. И я в них свернулся клубочком. Ритм моего дыхания мало-помалу слился с ее.

Наконец утихнув, я подумал только об одном: поскорее забыть.

Я в поисках чего-то, но сам не знаю чего.

Горло перехватило. Такое не скоро рассеется.

Все увиденное было уж слишком реальным.

Почему мне пригрезился Дали? Я размышлял. Аллегория времени, которое уходит, безжалостно уходит. Его невозможно проконтролировать, и оно приближает нас к смерти. Правдоподобно. Превращение. Память и сны деформируют отдаленные воспоминания…

Странный кошмар. Любопытное ощущение.

Он нашел пути-дороги к моей душе.

* * *

Мы ни за что не хотели останавливаться в крупных отельных комплексах, лишенных национального облика и шарма. А этот адресок был точным попаданием в наши желания. Я не скрывал восхищения:

— Шикарно, Мэл! Именно то, что нам нужно: семейная и уютная атмосфера!

— А это мне посоветовала одна моя коллега. Ты ее знаешь, Камелия, молодая француженка, та, что преподает в Пекинском университете, и она гостила у меня несколько лет назад. Я сказала ей, что мы ищем пансиончик в таком духе. Знала, что могу на нее рассчитывать!

Симпатичное местечко. Ухоженное до мелочей. Без претензий. Все то, в чем я так нуждался. В Пекине чувствуешь себя ужасно обезличенным, растворившимся в бесконечной кишащей многолюдной толпе. А вот видеть каждые утро и вечер одни и те же лица — это успокаивало.

Оставалось пожелать, чтобы Мелисанда так же воодушевилась ради организации продолжения нашего путешествия — в Яншо. В чем я, по правде говоря, не сомневался.

В местном ресторанчике невероятно готовили. Госпожа Лю Мэйхуа, воздадим ей по заслугам, отдавалась ремеслу всем сердцем. Что за восхитительная маленькая добрая хозяюшка, вся такая полненькая, в синем передничке, опрятном как новая монетка, утонувшая в своих поношенных штанишках! Словно прилипшая к лицу широкая улыбка говорила о благости ее духа, внушавшем доверие. Щелки ее черных глаз так и лучились добродушием.

— Если вас что-то не устраивает в меню, с пожеланиями обращайтесь к ней! — поддразнил Чжао Липен, знакомя нас со своей супругой.

И вот она-то всячески старалась преподать мне урок разговорного китайского. Я же, послушный, проявлял беспримерное прилежание и охоту к освоению правильной интонации в ежедневных заклинаниях.

— Иначе — берегись, оставлю без завтрака! — переводила мне Мэл.

Произношение мое забавляло Лю Мэйхуа, да так, что она хохотала до упаду. Хватаясь за косяк кухонной двери, она сгибалась пополам от смеха и хлопала ладошками по ляжкам. Тогда ее веки превращались в две тоненькие черточки, до того тоненькие, будто нарисованы легкими взмахами кисточки.

— Если интонация неверна, меняется весь смысл фразы, — хохоча вместе с ней, объясняла мне Мелисанда.

Я, как примерный ученик, старательно повторял реплики, заученные наизусть.

— Ni hao! (Здравствуйте!) — раздавался трубный глас Мэйхуа, она, выходя из своего логова и вытирая руки о передник, так давала звуковой сигнал к началу нашей игры.

— Ni hao! (Здравствуйте!)

— Ni hao ma? (Как дела?)

— Wo hen heo, xie xie! (Прекрасно, спасибо!)

— Ni yao shenme? Cha, kafei? (Чего желаете? Чаю, кофе?)

— Wo yao yi bei kafei. (Мне хотелось бы кофе.)

— Zhu nin hao weikou! (Приятного аппетита!)

— Xie xie! (Спасибо!)

— Bukeki. (К вашим услугам.)

Обожаю непринужденную атмосферу!

И она снова шла на кухню, стуча по полу пластмассовыми сандалиями, в такт шагам покачивая направо-налево толстым задом, а маленькие розовые, красные и синие бусинки — откровенный китч, служивший входной шторой, — мелодично позвякивали. «Да она неподражаема», — думал я. Ее звонкий смех доносился до нас из кухни, опрятной и светлой, что в Китае довольно редко, перекрывая гудение телевизора, просверлившего нам все мозги бесконечной песней про барашков.

— Ишь, ей смешно, — в первый раз пожаловался я Мэл, прикинувшись обиженным, после того как и она тоже буквально хваталась за бока от хохота.

— Нет, нет, все прошло суперски! — резко спохватилась она, мгновенным усилием стирая с лица улыбку. — И я не потешаюсь над тобой, поверь!

Ну ладно уж!

Она обняла меня за талию, чтобы я нежно обнял ее — кажется, для того лишь, чтобы спрятать лицо за моей спиной и продолжать беззвучно смеяться.

Женщины!

Мать всегда говорила мне, что смех эквивалентен часам, отведенным для сна, и добавляет еще несколько минут жизни, и в мире нет лучшего лекарственного средства. Надеюсь, что Мелисанда и Мэйхуа признательны мне хотя бы за это!

А возвращаясь к вкусностям нашей кухни — мне очень нравилась ее замечательная утка по-пекински во вкуснейшем сливовом соусе, чей аромат разливался по всем сторонам света, распространяясь по вентиляционным люкам. Невероятно сочная. А как хрустела на зубах засахаренная утиная кожа.