Китаянка на картине - Флоренс Толозан

к другу — жилища, как и во многих столицах, тесные: просторной считается площадь уже в тридцать квадратных метров. Вам показывают семейные фотографии, последние новинки высоких технологий, изъясняясь на смеси английского с мандаринским. Можно понять друг друга. Смех и молчаливые паузы обходятся без перевода. Это и впрямь дружелюбно. А иногда еще и забавно!

— Дав понять, что ты не понимаешь их языка, мы избежим караоке, успокою тебя, — шепотом сказала Мэл. — Китайцы любят петь. И еще — не думаю, что нам предложат посмотреть фильм. Это тебе как?

No problemo [13].

Угощение состояло из множества блюд, которые полагалось отведать, даже если это не нравится, чтобы не обидеть хозяйку. К счастью, такой проблемы не возникло: все оказалось отменно вкусным. Самым трудным было дать понять, что уже не голоден, а не то, что пища чем-то не пришлась по вкусу.

Я уже неплохо разбирался в кушаньях, выговорив скромное «Hen hao» (очень вкусно), а потом старательно отартикулировав «Chi boa le», что переводится как «я объелся». Лучше пощадить хозяйское самолюбие.

А при случае ужины превращались в настоящие пиры! Но Мелисанда торопилась уходить: уместно дать время тем, кому предстоит все за нами убрать. Она вежливо сослалась на то, что у нас еще одна встреча (этот момент очень важен в Китае: не потерять лицо самому и не дать потерять его другим). И еще запрещено предлагать помочь: это может значить, что хозяйка дома не в силах одна справиться с этой задачей. Ни за что нельзя обидеть! Поблагодарив наших хозяев, мы без промедления откланялись. По мне, слишком быстро! Я чувствовал себя ужасным грубияном.

Когда выходили, я имел удовольствие увидеть вход в традиционные флигельки-павильончики с изысканными и округлыми линиями навесов сверху, придающих им неповторимое своеобразие. Должен признаться, я был бы разочарован, если бы не удовлетворил свое любопытство. Основной костяк — округлые бревна — поддерживал наклонную кровлю. Бревна поражали своей красотой — их украшал фантастический орнамент. Традиционные жилища покрыты лакированной жженой черепицей. В жилых комнатах яркими тонами лакируют несущие конструкции. Их хорошо видно. Это придает света и тепла. Здесь можно было почувствовать себя непринужденно.

Если семья большая, к первому павильону пристраивают еще один и так далее. Каркасы последовательно продолжающих друг друга зданий соединены крытыми портиками.

— Их может быть целая дюжина! Ты представляешь, Гийом? Дюжина! Вот откуда китайское выражение: о богаче они говорят «у него дом в двенадцать дворов».

Меня поразило нагромождение бамбуковой мебели. Даже в трехэтажных домах!

А улица! Полная жизни. Беготня, активность через край, подвижная, нескончаемая. Велосипедов где только нет, рикши, тьма-тьмущая автомобилей, которые едут навстречу в любой час дня и ночи. И повсюду оглушительные клаксоны.

Толпа. Безумная толпа. Безумная и молодая. А какая шумная! Ну конечно.

А в самом центре этой немыслимой толчеи пекинцы в шлепанцах, не смущаясь, присели на землю, преспокойно позевывая на остановке автобуса, не обращая никакого внимания на оживление кругом и беспорядочные оглушительные предупреждающие свистки. Полицейские на посту — их от палящего солнца защищают зонтики с рекламными слоганами мультинациональных фирм — с бравым видом стоически несут службу, как в Playmobil, забравшись в свой стеклянный стакан, защищенный от толпы, и кажутся такими уязвимыми среди всего этого непрерывного потока шумного и бестолкового уличного движения!

Я до сих пор помню, как продирался сквозь толпу на одной из самых шумных торговых артерий города, где было столько неоновых огней, что Манхэттену впору замереть от зависти. Глобализация!

Мы исходили вдоль и поперек все улицы «Арт-зоны 798» в поисках галерей. В Пекине их предостаточно, и нечего ему оглядываться на галереи Нью-Йорка или Берлина. Современное искусство на подъеме, оно вписывается в кривую экономического прорыва.

Устав показывать фотографию нашей загадочной картины всем галеристам, от которых мы не смогли добиться даже намека на ответ, мы в конце концов свернули в лабиринт прилегавших переулков, где туристов ожидали ряды маленьких торговых лавчонок. Что только там не продавали — даже свежевыжатый сок арбуза с мякотью, который подавали в пластиковом стаканчике, полном льдинок, воткнув в него цветную соломинку. Вспоминаю, как Мэл купила традиционные веера у одного несчастного беззубого старика, уютно примостившегося возле маленьких корзинок из бамбука с чем-то дымящимся. Несчастный пытался хоть как-то сбыть свое барахло и вдобавок еще и разные произведения псевдоискусства. Он продавал целую кучу деревянных статуэток смеющегося Будды.

Городской пейзаж, пропитанный летучими испарениями, задернулся белесой завесой от грязных выхлопов, вызывая в памяти лондонский fog [14], спрессованный влажной и душной жарой. В воздухе, отяжелевшем от сильного зноя, не чувствовалось ни ветерка. Но только он один и был неподвижен. Все остальное двигалось так стремительно, что меня это утомляло.

К счастью, были еще и храмы, дворцы, парки и сады; застывшие, неподвластные времени, они помогали забыть весь этот гвалт и подышать многовековой историей. Здесь делали утреннюю гимнастику. Рикши наслаждались заслуженной сиестой, развалившись внутри своих тележек, на самой жаре. А в тени плакучей ивы можно было подчас увидеть старика — тот, разувшись, улегся на скамейку вздремнуть…

Эти места предназначались для отдыха и спокойствия. И мы смогли подкрепить свои силы, долго любуясь кувшинками и мостами, так красиво украшенными.

Как раз в эти-то безмятежные мгновенья меня снова стало преследовать видение картины с пейзажами Яншо, на которых светлые воды подернуты ряской.

И после этого, как обычно, — вопросов полно, а ответов нет!

В этих самых местах, благоприятствующих сосредоточенности и лени, нередко можно после полудня встретить людей в одних пижамах с расстегнутой курточкой, открывающей взору голый торс без растительности. Наследие той эпохи, когда выйти в таком виде считалось признаком богатства: то есть это я запросто, а вообще-то в моем гардеробе есть и еще много всякого. Здесь же можно было увидеть и девушек, одетых по западной моде: в джинсах с низкой посадкой или в мини-юбках. На ногах — кеды Converse, волосы выкрашены в красный цвет и филированы или подстрижены асимметричным длинным каре. Да, и здесь тоже! С той лишь разницей, что над головами они держали мягкий зеленый диск экзотического растения, и это был такой импровизированный зонтик от солнца. Как говорится, не забывайте: здесь вы все-таки в Китае. И нечего возразить!

Некоторые девушки носили и чулочки, а точнее сказать — короткие тоненькие носки телесного цвета, из нейлона, щеголяя в городских башмачках или открытых сандалиях. Может, это пережитки тех времен, когда ноги приходилось бинтовать века напролет, когда было запрещено показывать пальцы на ногах.

— Да нет! — замахала руками наша несравненная повариха, расхохотавшись на мои предположения. — Тут дело просто в