Китаянка на картине - Флоренс Толозан

возвращения в Яншо, что и мной овладели воспоминания, которые я считала давно позабытыми, как и его, и те же странные мимолетные ощущения дежавю. И что под ними роится целая стая вопросов. Что я все время об этом размышляю, нагромождая гипотезы одну абсурднее другой, и ничего не могу с этим поделать, и постоянно терзаю саму себя. И что эти мысли проносятся быстрее ветра и исчезают.

Тайная тревога, ставшая уже привычной, снова охватывает меня при виде этого сердца, вырезанного на камне понтонного моста… Ведь и я могла бы оставить такую же надпись с нашими инициалами… И вдруг видение — я, вырезающая след нашей любви острием ножа, — накатывает и мгновенно исчезает. Я чувствую, как мурашки ползут по затылку и все тело прошиб холодный пот. Я замираю. Замигал сигнал тревоги. Я силюсь вспомнить. Да нет, я же никогда не увлекалась резьбой таких памятных букв! Никогда. Моя рука в огне. Может быть, я видела это ночью. Да, конечно. Вот-вот, это сон. Не галлюцинация!

Мне нужно во что бы то ни стало разузнать об этом побольше… Тайна сгущается. И ни малейшего просвета.

Простым сумрачным взглядом Гийом дает мне понять, что не верит равнодушию, которое я попыталась ему изобразить. Другому кому-нибудь рассказывай!

Он нервно ерошит волосы. Мне не удается избавиться от неприятного чувства, укоренившегося внутри. И я, как и Гийом, не в силах перестать думать об этом. Мой наигранный тон и попытка резко сменить тему, чтобы разрядить обстановку, раздражают его еще больше.

До глубины души взволнованная этим бредом, который я выудила из своей души, беру Гийома под руку и говорю: «Ну так что, а ты разве не проголодался?»

Пользуюсь близостью, чтобы подарить ему быстрый поцелуй в шею. С этим раздосадованным лицом он так трогателен! Мне легко вообразить его мальчишескую мордашку — такая, должно быть, появлялась у него, если ему в детстве не давали конфетку. Я видела его таким на фотографии у его матери. Очаровательный хомячок с пухленькими розовыми щечками — их так и хочется расцеловать и ущипнуть.

* * *

В поисках свободного столика мы забредаем в «Цзинь Цяо». Открываем дверь ресторанчика и застываем на пороге в изумлении: атмосфера внутри подчеркнуто маоистская. Невероятный культ Великого кормчего.

— Черт подери, да мы этим вечером обедаем в логове маоистов! — подбадривает меня Гийом.

— Вау, сколько здесь этих маленьких красных цитатничков! Целая сотня!

— А стены-то! Видела? Их и не разглядеть — всюду висят пропагандистские плакаты тех времен!

— А ведь этот параноидальный тиран считается одним из худших диктаторов в истории!

— Говори потише, — сбавив тон, шепчет Гийом. — Кровожадный деспот, ответственный за гибель пятидесяти миллионов человек. И только так!

— И ему, этому Мао, они готовы с радостью отпустить все его грехи, с этой его благостной рожей добродушного отца нации!

— И правда невероятно, Мэл, но эта рожа тут повсюду! На банкноте в сто юаней. На майках…

— И на подвесках зеркал заднего вида в такси, ты заметил?

— О, немыслимо, и эта его статуя, возвышающаяся над мавзолеем…

— М-м-м, он близок к тому, чтобы стать божеством! Редки те вольнодумцы, что смеют низвергать его образ. Думаю, народ боготворит его за то, что он вернул Китай в сообщество «великих наций», дав стране атомное оружие.

— И забывают при этом о массовых убийствах. Они не злопамятны!

— На это они глаза закрывают.

— А еще хуже — о страшнейшем в истории человечества голоде в период Большого скачка! Да это же представить себе невозможно! Думаешь, их можно забыть: всех этих детей, беременных женщин и стариков, которых выкидывали из общественных столовых и лишали элементарных продуктов питания, так что те просто умирали с голоду? Да еще в ресторане! Совсем ополоуметь надо! Представь только, что во Франции открыли спа-салон, украшенный свастиками и портретами Гитлера! «Дорогие посетители, просим вас принимать душ, прежде чем пройти в сауну». У нас такое просто немыслимо. Немыслимо.

— Нынешние власти считают важным не свергать Мао Цзэдуна с пьедестала. Это служит некоей скрытой угрозой. «Будьте настороже, не вздумайте устраивать никаких волнений, его призрак может вернуться и опять устроить вам резню!»

— Вроде того сказочного деда с розгами, что следит за порядком в доме. Пф-ф… возмутительно!

При этом живописный декор не повлиял на наше желание поесть. Блюда, одно аппетитнее другого, не противились нашим палочкам: паровой краб, равиоли, круглые пироги, хлебцы из лотосовой муки, хрустящие зеленые овощи, суп с фрикадельками из морепродуктов… словом, одно удовольствие!

* * *

Я предлагаю Гийому прогуляться для лучшего пищеварения. Идем мимо ряда ручных тележек — они на набережных повсюду. Подойдя к ночному рынку, что в двух шагах от ресторана, мы вдруг поражаемся тому, как он переполнен и огромен. Там битком прилавков, над ними фонарики — их пурпурные отблески пронизывают сумерки и без всякого стыда показывают нам картину здешней жизни, со всеми ее экзотическими продуктами: окунь с пивом, бульон из рыбьих голов, знаменитые столетние яйца, нанизанные на вертел жареные скорпионы и шелковичные черви, тараканы и кузнечики на гриле, фондю из нутрии и, наконец, — менее изысканное — суп из лягушек и улитки под соусом.

И я, как будто это было только вчера, снова вижу, как моя бабушка готовит этих миниатюрных белых улиток — она называла их «кагаролетками». Она собирала их за городом, на обочинах дорог, окаймлявших поля, отлепляя от веточек дикого укропа, с которых они свешивались гроздьями. Совсем маленьких щадила, чтобы улитки размножались и дальше. Затем оставляла их на несколько дней в металлической салатной кастрюльке — поголодать, но так, чтобы они не могли выползти. И никогда не забывала подавать им последнюю трапезу приговоренных — она состояла из веточки тимьяна, придававшей особый вкус их мясу. Зрелище было весьма неаппетитное! Как они мучились, брюхоногие горемыки! И как исходили слюной! А когда проходило нужное время, бабулечка моя тщательно промывала их проточной водой, чтобы смыть облеплявшие их раковины экскременты и белесую слизь. Несчастные малютки, решив, что наконец-то пошел дождь, вылезали из раковин и выставляли рожки, а заканчивали на донышке котелка, где уже томились прованские травы. Мне казалось, что я слышу вопли этих несчастных! Что ничуть не мешало мне наслаждаться их вкусом — ибо бабулечка, сварив их и сцедив, заливала соусом из оливкового масла с уксусом, сдобренным чесноком и петрушкой. А тем, кто предпочитал не высовываться из раковины, все равно было не избежать наших длинных иголок, срезанных с акации.

Говорю себе, что в старые времена все это не