Китаянка на картине - Флоренс Толозан

Обед сворачивает на смесь китайского с английским и наконец на «кит-англ», отмеченный множеством тостов под пиво, когда громко и отчетливо произносят «Gan bei!» как можно звучней, чтобы заставить пить до дна. Тут надо добавить, что каждый из присутствующих в свою очередь встает и, подняв свой стакан, произносит два-три слова, а остальные подхватывают. Несколько таких вставаний — и обстановка становится веселой и непринужденной. Ганьбэй!

Я с признательностью улыбаюсь Мэл, когда она перед очередным «Ганьбэй!» советует мне прикрыть пальцем стакан в знак того, что мне уже хватит. И впрямь пора! Я уже чувствую, как меня наполняет сладкая эйфория и организм семимильными шагами приближается к своему пределу. Было бы весьма скверно закончить трапезу, безобразно напившись, и осознать, что попал в разряд мелких слабаков, которым не стоит доверять. Здесь искусство состоит в умении пить, владея собой, ибо есть опасность к следующей встрече потерять достойную репутацию. Ведь владеть ганьбэй совершенно необходимо, чтобы завязывать и продолжать связи, особенно, по-видимому, в мире бизнесменов. Нельзя не признать, что наши гости лучше нас умеют переносить алкоголь. По крайней мере если речь о пиве!

Я решаю ограничиться То Ча — знаменитым постферментированным чаем, спрессованным в форме птичьего гнезда, — с ароматами подлеска и погреба. Он нетипичный — жидкость темная с красноватыми оттенками. Название происходит, говорят, от реки Тоцзян — она течет на том древнем пути, по которому на конях доставляли чай.

И тут вдруг У Цзянь хочет еще раз взглянуть на репродукцию. Я, занервничав, даю ему ее. Вижу, как внимательно он ее рассматривает. Он катает во рту кусочек льда, посасывая его, а тот клацает о зубы с раздражающим звуком.

Поколебавшись, он бросает на меня быстрый взгляд и выдает:

— Я хочу знать, кто был натурщицей.

Клейкая равиолина, которую я худо-бедно донес до рта двумя палочками, снова падает в тарелку с мокрым и звучным «шлеп». Молчание, последовавшее за этим неприличным звуком, лишь усиливает мой стыд от допущенной неловкости.

У Цзянь показывает на прелестную китаянку:

— Она как две капли воды похожа на тетю моего друга Вэй-ху, — (чье имя, по словам моей обожаемой переводчицы, означает «Большой тигр»), — в молодости. Я часто любуюсь ее портретом, он висит на стене в гостиной у Вэй-ху. Это она. Сомнений нет. Достойная женщина. Классная. Она… экзотичная, you know…

— И правда, теперь и ты заметил, а я уже видела это фото у Вэй-ху. У нее во взгляде есть что-то западное. Как на картине! Я не сопоставляла. — Это вмешалась Аймэй, до сих пор хранившая молчание. — Сходство поразительное, оно в глаза бросается! Если это и не она, то, значит, ее сестра-близнец. С ума сойти!

— Она жива? — осведомляется Мелисанда, даруя ей одну из самых прекрасных улыбок, ведь у нее их столько в запасе, и ничуть не скрывая своего воодушевления.

— Она живет здесь, в Яншо, на окраине города. Знаете, она очень старая.

— А можно ли ее навестить?

— Завтра позвоню Вэй-ху и сообщу вам о результате. It’s Okay?

— Okay dokey! Thanks a lot [22].

— В каком отеле вы остановились?

Яншо

23 июня 2002 года

Мелисанда

Павильончик мадам Чэнь типичен для традиционных домиков юга: незатейливый, сложен из кирпича и, конечно, с покатой крышей из ультрамариновой черепицы с изогнутыми краями. Прелестное обиталище.

Вдали, за двумя крупными деревьями, стоящими по обочинам улицы, далекой от туристического оживления, виднеется забравшаяся на высокий отрог пагода. А вокруг расстилаются бескрайние и великолепные пейзажи возделываемых полей. Волшебные виды с древних эстампов, рай для живописцев.

* * *

По возвращении с прогулки по окрестностям Яншо нас в отеле ждало сообщение, оставленное У Цзянем. Молодой человек сообщал нам имя и адрес поодаль от поселка.

Воодушевившись, мы решили наведаться туда сейчас — ведь было только четыре часа.

* * *

Нам открывает старая дама. Она все еще красива, худенькая полукровка с тонкой талией. Седые волосы собраны в высокий пучок, открывающий овал ее морщинистого лица с выступающими скулами и прямым маленьким носом. Она в бледно-розовом кардигане, изысканно расшитом, прекрасно на ней сидящем, а на груди его скрепляет серебряная брошь, изображающая дракона с черной жемчужиной в пасти.

Гийом, несомненно, обратил внимание на это великолепное украшение. Если правильно помню, он как-то говорил мне, что жемчужина, которую охраняют химерические фигуры такого типа, священна, ибо обладает высшим знанием и может, согласно даосским верованиям, исполнять любые желания.

Мадам Чэнь внимательно рассматривает нас обоих, переводя взгляд своих миндалевидных глаз, отливающих темным бархатом. Она явно взволнованна, так что даже с трудом стоит на тонких ногах и вынуждена на несколько секунд опереться о дверной косяк. Она прикладывает руку ко рту, будто задыхаясь. Меня вдруг охватывает прилив нежности к этой женщине, это сильнее меня.

Она! Китаянка с картины!

От какого-то ужасного чувства перехватывает горло.

Кажется, я знаю ее так близко, что могла бы различить в густой толпе…

Она без слов отступает, приглашая нас пройти, и снова тщательно запирает за нами дверь. Мы проходим дворик — в нем чайные деревья и цветы в горшочках, — потом попадаем в очень длинную комнату, занимающую больше половины всего дома. Здесь довольно прохладно — удивительно, если вспомнить, какая изнуряющая жара царит на улице. В нос ударяют запахи масляных красок вместе со скипидаром. А может быть, это все плод моего воображения. Большие окна, не столько высокие, сколько широкие, выходят на сменяющие друг друга анфилады гор. Несколько окон полуоткрыто, и в комнате веет приятный ветерок. Роскошная обстановка. От нее может закружиться голова.

Висящие на стенах работы всевозможных размеров и форм наводят на странную мысль, что мы попали в святилище арт-коллекционера. Ни одна из картин не вставлена в раму. Повсюду — превосходная живопись масляными красками местного автора, огненно-рыжий и чрезвычайно насыщенный цвет преобладает; есть еще эстампы и множество свитков, выбеленных тушью. На настенных коврах повсюду каллиграфические записи классических стихотворений, украшенных пурпурными печатями. Ослепительно. Широкая скамейка, покрытая шелковыми подушками, стоит рядом с креслом-качалкой. Парчовые занавески с бахромой, расшитые золотыми и серебряными нитями, обрамляют оконные рамы. Напротив бросается в глаза пианино. Это место обладает притягательностью. И душой.

Пожилая дама все тем же безмолвным жестом приглашает нас присесть в этой безмятежной гостиной.

Затем она предлагает нам чай улун, обойдясь минимумом слов на великолепном французском с едва слышным китайским акцентом. Затем наша хозяйка исчезает. Я пользуюсь моментом и шепчу Гийому на ухо несколько успокаивающих слов — он