Китаянка на картине - Флоренс Толозан

паломников направляясь к скрытой за холмом пагоде. Наверное, шли к барабанной башне — перекинуться в карты или поболтать — и как будто не замечали окружавшей их призрачной атмосферы. Люди, чаще всего крестьяне, имели вид честный и бесхитростный. Силой и смелостью отличалась их манера носить коромысла с тяжелой поклажей — ведра, до краев полные соломой, сеном или вязанками дров. Сахарные головки горных вершин вырисовывались на чистой голубизне небес, гордо выставляя напоказ свои впечатляющие формы и склоны, окрашенные в розовые тона утренним светом.

Время здесь словно повисло. В пустоте. В образе восходивших ввысь в каменные леса рисовых полей. Фантастическое видение, исполненное высшего покоя. До сих пор я очарован им. Такая красота… От летних дождей посевы засверкали, точно тысячи и тысячи зеркал… Мэл весело крутила педали, мча мимо извилистых и узеньких полосок земли, испещренных выбоинами, ее волосы развевались от ветра, как фата новобрачной. Я ласкал ее влюбленным взглядом.

И снова у меня перед глазами тот стихийный деревенский рынок, на котором бабули, ветхие и сморщенные, протягивали мандарины редким туристам, рискнувшим добраться сюда. В корзинках, стоявших на голой земле, они предлагали еще и сосновые шишки, ягоды, чья мякоть обладала нежным послевкусием одновременно и личи, и груши, жареные каштаны, засахаренные сливы, головки чеснока, луковицы, горошек, маринованные стручковый перец и редис. Были уличные торговки, продававшие чай или тизан из личи с женьшенем в стальных термосах, другие предлагали купить рисовой водки или супа из жожоба и лотосовых семян. Еще тут можно было отыскать веера, изделия из ткани и украшения из посеребренного металла и жадеита местных ремесленных мастерских, и все это рядом с развалом арбузов.

И я опять вижу, как Мелисанда опускает руки в ручей и, освежив их, прикладывает к пылающим щекам, надеясь хоть немного охладиться. Во мне живо воспоминание о том, как ее блестящие глаза встретились в тот момент с моими. Всего несколько секунд. Чистое счастье.

Нет в жизни ничего прекраснее, чем взгляд любимой, встретившийся с твоим взглядом.

А в довершение всего мы попали на выставку картин. И смогли полюбоваться вволю живописью ярких цветов, вдохновленной окрестными идиллическими панорамами, и произведениями каллиграфического искусства, на которых стояло множество крикливо-красных печатей.

Десяток произведений — свитки — был посвящен Яншо. Острия горных пиков, устремленные в туманное небо, оттененные густой зеленью елей, иногда водопадами, бамбуковыми рощами…

Но ни одна из этих картин и близко не напоминала нашу.

Похоже, ее автор действительно не был китайцем…

* * *

Гнусавый голосок нашей новой знакомицы внезапно вырывает меня из размышлений. Сияющая Аймэй представляет нам своего друга.

Я встаю и кланяюсь громадному мужчине лет двадцати пяти с внешностью гонщика. Короткие жгуче-черные волосы подстрижены ежиком, но упрямо торчат во все стороны. Он в потертых джинсах, широких не по размеру, майке с китайскими надписями и круглых металлических очках, хорошо сидящих на его худом лице.

Я сразу обращаю внимание на татуировку с драконом на его правом плече — она контрастирует с его студенческой скромностью. Он протягивает мне руку. Поспешно пожимаю ее в ответ. Он представляется:

— У Цзянь, hello! — громко говорит он, а зубы немного выдаются вперед.

— Гийом, очень приятно.

— При-ят-но, — повторяет он, разделяя слоги с сильным азиатским акцентом, все еще не отпуская моей руки. — Nice to meet you [17].

Я показываю на поднявшуюся ему навстречу Мэл:

— Мелисанда.

— При-ят-но.

— Xinghui (Очень приятно), — произносит она.

Мэл на ушко мне дословно переводит, что значит его имя: «Закален и здоров». Не зря он его носит!

— Huanying nin (Добро пожаловать), — продолжает У Цзянь застенчиво.

— Ganxie jishi dafu (Спасибо, что так быстро откликнулись на нашу просьбу), — одаряя его любезной улыбкой, отвечает Мелисанда. — Xie xie Aimei (Спасибо, Аймэй), — добавляет Мэл, она одновременно и переводит наш разговор.

Мы рассаживаемся — стулья скрипят в унисон. Спустя полчаса, пролетевшие в обмене обычными банальностями по общепринятым правилам и в наших стараниях утолить их любопытство: «А откуда вы? О, Париж, это так романтично! Понравился ли вам Китай?.. А вы женаты?.. Ах нет, а почему же?.. А чем занимаетесь по жизни?.. Как зарабатываете?.. А братья-сестры у вас есть?..» и так далее, — У Цзянь признается нам, что Аймэй рассказала ему о наших поисках и он хотел бы взглянуть на картину.

Я не позволил себе выказать удивление такой поспешностью, ведь мы только что закончили обычный гостевой обмен любезностями. Однако я слышал от Мелисанды, что китайцы стараются попусту времени не тратить, сразу переходя к обсуждению важного. Надо полагать, что и новые поколения заразились этим «быстрей, еще быстрей», свойственным нашей эпохе.

Не заставив просить себя дважды, открываю картонный футляр и протягиваю ему ее.

У Цзянь поправляет очки на носу и берет фото.

Воцаряется долгое молчание, пока он внимательно изучает картину.

Официантка в традиционном ярко-синем платье, выставив напоказ ногти, накрашенные почти фосфоресцирующим лаком апельсинового цвета, подходит принять наш заказ. Следует быстрая беседа на китайском.

Потом художник опять склоняется над картиной. Мы не отрываем от него глаз. Никто не произносит ни слова. Я ловлю себя на том, что затаил дыхание.

Наконец У Цзянь заговорил, продолжая очень внимательно рассматривать живопись. Я жестом прошу Мэл перевести.

— Это нарисовал не местный художник. Нет. Думаю, здесь слишком много западного влияния. You understand? [18] Здесь, в Китае, не принято изображать природу в такой манере, это не наше, you see? [19] Даже не представляю, кто бы в Яншо мог нарисовать такое полотно… Наверное, какой-нибудь проезжий путешественник… Их тут полным-полно, you know? [20] Его вдохновляют горы, — завершает он со смущенным смешком. — Мне очень жаль, я не смогу ничего рассказать вам об этом. Very sure. Sorry [21].

Молодой человек возвращает мне фотографию, явно огорченный тем, что не может ничем помочь.

Возвращается официантка, неся разнообразные тарелки и миски, полные до краев; она ставит их в самый центр, на вращающийся столик. Я сразу западаю на димсамы, вареные и горячие. Они в бамбуковых ящичках. Мелисанда рассказывает мне о блюдах и объясняет, что их принесли сразу для всех — и каждый из гостей может рыться в мисках. Никаких козявок не просматривается. Уф!

Сигнал к старту дает Аймэй, приступая к овощам, жаренным в масле — они так аппетитно лоснятся. Мы следуем ее примеру, нам любопытно попробовать всё. Я всячески стараюсь не облизывать концы палочек — иначе прослывешь невоспитанным грубияном. А ведь мы еще и все едим одно и то же, то есть