Наследница замка Ла Фер - Юстина Южная

это, герцогский доктор залез в бархатный мешочек, который принес с собой, и достал оттуда странного вида предмет: пергамент, свернутый в длинную трубку, с тонкими деревянными палочками в качестве каркаса. Сначала я не поняла, для чего ему понадобилась эта трубка, и только когда Анри попросил Татин чуть ослабить завязки на моем платье, до меня дошло — я вижу, кажется, первый в этом мире стетоскоп!

С нескрываемым восхищением я глазела на шевалье де Ревиля, пока он, целомудренно отведя от меня взгляд, приставлял пергаментную трубку к моей груди, а затем и спине, прикрытым лишь нижней сорочкой, и внимательно прислушивался к доносящимся звукам.

— Похоже, и здесь все порядке, — наконец удовлетворенно констатировал Анри. — Сердце у вас бьется ровно, мадемуазель, дыхание свободное, глаза ясные, и никаких признаков начинающейся лихорадки. Можно сказать, происшествие обошлось без происшествий.

— Откуда у вас стет… этот предмет, шевалье? — спросила я, указывая на трубку. — Им пользуются все врачи?

Мне правда было очень интересно. В нашем мире прообраз стетоскопа появился лишь в начале 19 века, когда французский врач Рене Лаэннек был вызван к молодой даме, подозревавшей у себя заболевание сердца. Не имея возможности поставить диагноз с помощью простукивания и прикладывания уха к грудине женщины — чему препятствовали ее замужний статус, стеснительность и излишний вес, — доктор воспользовался свернутой в трубочку тетрадью. И, о чудо, сумел различить биение сердца и шумы в легких гораздо отчетливей, чем при обычном способе. Поэкспериментировав с разными материалами, Лаэннек решил, что лучше всего для нового метода диагностики подходит трубка из орехового дерева. Позже придумал и название для нее — «стетоскоп», что в переводе с греческого означает «осматриватель груди».

Неужели здесь изобрели его намного раньше?

Однако шевалье де Ревиль развеял мои подозрения.

— Не думаю, что кто-то еще использует подобное, кроме меня. Во всяком случае ни в Монпелье, ни в Париже, где я обучался, никто из моих наставников и будущих коллег не применял такие трубки при аускультации… я имею в виду…

— При прослушивании, — кивнула я. — Мне немного знакома латынь.

Доктор кинул на меня быстрый уважительный взгляд и, видя мою заинтересованность, продолжил:

— Я понял, что с помощью длинного цилиндра проще разобрать звуки внутри тела, совершенно случайно. Это произошло во время Итальянской кампании. Мы тогда стояли лагерем в Провансе, а имперская армия как раз подходила к нашим краям ускоренным маршем. К нам в лагерь поступило несколько раненых офицеров, и герцог де Монморанси попросил меня осмотреть одного из них лично. Сначала мне показалось, что мой подопечный уже отошел в вечность: как я ни щупал пульс и как ни вжимал ухо в его грудь — ничего расслышать не мог. В отчаянии я огляделся вокруг себя и заметил оставленный кем-то на столе стеклянный бокал с плоским дном. В голове внезапно вспыхнули картинки из детства, когда мы с братьями стремились любой ценой узнать, о чем шепчутся взрослые в соседних покоях, и для этого прикладывали к дверям чарки или кувшины, а сами приникали ухом к их донышку с другой стороны. Я прислонил найденный бокал к груди моего пациента и, к огромному облегчению смог различить слабое сердцебиение.

— Ох, надо же! И что, тот офицер выжил?

— К счастью, да. А я задумался над тем, как усовершенствовать конструкцию «прослушивателя» — в конце концов, не будешь же всегда таскать с собой хрупкую посуду. В итоге понял, что можно заменить бокал вот такой трубкой из грубой кожи. Она легкая, и ее гораздо удобнее брать с собой в походы и разъезды.

— Шевалье де Ревиль, вы настоящий гений! — совершенно искренне воскликнула я. — Поверьте, это великолепное изобретение. И если ваши коллеги не воспользуются им, то будут глубоко неправы.

Доктор улыбнулся.

— Так уж получается, что уважаемые мэтры больше склонны полагаться на труды Гиппократа и Галена, с большим скепсисом относясь даже к исследованиям блистательного итальянца да Винчи. Однако… нечасто эти самые мэтры врачевали в условиях войны. Там порой докторская мысль вынуждена быть стремительной, а сам врач — смелым в использовании даже незнакомых методов.

— Значит, вы воевали…

— Да, под командованием его светлости.

— А битва при Павии, вы были там?

Вопрос являлся рискованным, я ведь не успела еще точно выяснить, какие события моего мира повторяются и в этом, а какие нет. Но битва при Павии из-за своих грандиозных последствий нашла свое отражение в литературных хрониках и романах, поэтому имелись все шансы на то, что она произошла и здесь. В этом сражении, которым фактически завершилась очередная война между Францией, Испанией и Священной Римской империей за контроль над Италией, французы потерпели сокрушительное поражение. А король Франциск и его верный друг и соратник Анн де Монморанси попали в плен к испанцам и вернулись домой лишь спустя много месяцев.

Шевалье ответил не сразу, опять кинув на меня слегка заинтригованный взгляд. Видимо, женщины здесь нечасто проявляли интерес к военным действиям. Но что поделать, если я всегда была любопытной до мировой истории, и неважно какого именно мира.

— Я участвовал в схватке, — наконец отозвался Анри. — Правда, скорее в качестве поддержки. Ведь герцог в первую очередь ценил меня как медика. Хотя уроками шпаги я никогда не пренебрегал. Впрочем, время холодного оружия, кажется, начинает уходить, ведь битву при Павии выиграли мушкеты. Как бы то ни было, я отправился в плен вслед за моим сеньором, то есть герцогом де Монморанси. На мою удачу, отпустили меня намного раньше, чем его светлость. Да и находясь в Мадриде, куда нас всех в итоге доставили, я не терял времени даром и успел завести знакомства среди мавританских лекарей, которые познакомили меня не только с трактатами Авиценны — их я изучал и ранее, — но и со всей многогранностью своей науки.

Наш разговор всерьез захватил меня. Шевалье де Ревиль был любопытнейшим собеседником — умным, образованным и знавшим не понаслышке о многих событиях, сколь увлекательных, столь и трагичных. Мне хотелось продолжить расспросы, однако Татин уже привела мое платье в порядок и выразительным покашливанием дала понять, что время посещения доктора истекло и пора бы господам расходиться по своим покоям, дабы насладиться целебным сном.

Понял этот намек и Анри. Поднявшись, он вежливо и не без теплоты попрощался со мной, выразив желание продолжить беседу завтра.

— Шевалье… или правильней называть вас мэтр?.. — сказала я, тоже вставая и