Побег к счастью - Анна Есина

На кухне сущий кавардак. Раковина завалена грязной посудой. На плите бурые потёки какой-то пристывшей жижи. Надо будет навести тут порядок.

В целом мои ожидания оправдались, квартира холостяка во всей своей красе. Вкусно пахнущая, но какая-то неживая что ли, будто гостиничный номер в ожидании горничной.

Напоследок утащила из спальни подушку.

***

Андрей шёл на поправку семимильными шагами. Если вначале его внешний вид и состояние оценивались, как "краше в гроб кладут" или "одной ногой в могиле", то сегодня он пчелкой порхал по отделению. Ну, если вы можете представить пчелу с оторванным крылом, перевязанным пузом и трубками, торчащими из брюшной полости.

— О, малая, привет! — жизнерадостно приветствовал парень, волочась по коридору. В руке у него была бутыль с дренажными трубками, которые тянулись от горлышка и исчезали под футболкой. — А я тут круги наматываю, типа прогулка.

Доктор вчера говорил, что трубки уберут не раньше конца недели. Проходим в палату, где оставляю на тумбочке припасы: вода, хлебцы, отварной рис без масла, протертое овощное пюре и паровые куриные котлеты.

Андрей посмотрел на эти изыски с тусклым видом, но продолжил дурачиться. Порой мне кажется, это некий защитный механизм — прятать боль и слабость за клоунадой.

Возвратились к так называемой прогулке, но уже спустя минуту Смолягин побледнел, схватился за моё плечо и попросил присесть.

— Может, позвать врача? — обеспокоенно спросила, устраивая его на лавочке в зоне отдыха.

— Не, нормально, — сморщил нос Андрей. — Я отказался от обезболивающих, так что иногда накрывает.

— Почему отказался? — села рядом вполоборота.

— Уколы болючие, зараза, а толку с них пшик.

— Но может…

— Не может, малая, и закрыли тему. Я с тобой поговорить хотел, кстати, — он вдруг посмотрел пристально, оценивающе. — Не приходи завтра и послезавтра тоже, если удержишься.

Андрей положил ладонь на мою щёку, потёр большим пальцем кожу под глазом и очень мягко добавил, опережая мои возмущения и споры:

— Это не просьба, Ань. Просто не приходи. На тебя уже смотреть страшно, бледная, круги черные под глазами.

— А как же еда… вдруг, что понадобится?

— Не пропаду, уж поверь. У меня тут целый гарем услужливых медсестричек, а тебя мы беречь должны.

С этими словами он потянул меня на себя, накрыл мои плечи рукой и прижал лицом к груди. Вроде и дружеский жест, а с другой стороны…

— И хватит так много думать, — зашептал мне в макушку, — я прямо отсюда слышу, как ты ищешь всюду тайный смысл и скрытый подтекст. Расслабься. Дыши. Будь проще. И люди потянутся.

Последовала совету и вдохнула чистый и свежий аромат хлопковой ткани и его кожи. Он немного отличался от того волнующего букета запахов, какой обитал в квартире Андрея. В нём нет примеси искусственных ароматизаторов от дезодоранта и туалетной воды, и мне так даже больше нравилось.

— А почему я не видела, чтобы тебя кто-то навещал? Родители, например.

— Им синька всегда была важнее сына, — пояснил спокойно, и мне безумно захотелось увидеть его лицо в этот момент. Но отказаться от удовольствия слышать удары его сердца прямо у самого уха я пока не готова. Пользуясь тем, что и Андрей меня не видит, выпалила следующий вопрос:

— А девушка? Разве она не должна дневать тут и ночевать?

— ДевушкИ, ты хотела сказать, — поправил Смолягин. — Одной конкретной нет. И я не стану обсуждать с тобой баб, малая. Лучше скажи мне, когда тебе шестнадцать стукнет?

Он в очередной раз увёл меня от разговора о самом важном. Кто мы друг для друга? Друзья? Знакомые? Между нами симпатия или её надумало моё впечатлительное подсознание? Ах, да, мне надо поменьше думать.

— Двадцать пятого февраля, — ответила резче, чем хотелось. — А у тебя?

— Ты опоздала с подарками, я уже отпраздновал в реанимации, — улыбнулся, и это зрелище пропускать я не намерена. Задрала голову и смотрю исподлобья на самое красивое в мире лицо. — Тринадцатого сентября было. И мне пора топать в уборную, а тебе — выполнять моё поручение. Поспать и налопаться вкусностей.

Подтянул мою голову к себе и чмокнул в нос. На том и попрощались, хотя в воздухе повис немой вопрос: когда мне будет позволено так же свободно к нему прикасаться?

Глава 10

Настоящее

Два дня, отведенные Милой на возвращение в родные пенаты, я трачу на беготню по строительным магазинам. Закупаю обои, краску, шпатлёвку, побелку и прочие необходимые мелочи. Мне нужно занять себя чем-то, и ремонт кажется подходящим досугом. Руки творят физическую работу, а голова предоставлена мыслям. Мне есть, что обдумать. Например, как стану дальше жить. Наведу лоск в квартире, продам её и вернусь в город моего студенчества и пяти лет замужества. Всё-таки там у меня друзья, коллеги, сестра и мама.

С мужем я твёрдо вознамерилась развестись и даже навела справки в местном отделении ЗАГСа, где мне популярно объяснили, что заявление о расторжении брака примут лишь по месту жительства и в случае обоюдного согласия обеих сторон. То бишь мне придётся пройти и через это — разговор по душам с Сергеем. И как вталдычить мужчине, что пять долгих лет обманывала его и себя? Нет у меня к нему чувств и никогда не было. Он милый, хороший, заботливый, но… Как утверждалось в одном фильме, всё, что произнесено до слова "но" — чушь собачья.

Вот так и в моей жизни, всё чудесно и восхитительно, но…

В романе Стругацких "Град обречённый" есть потрясающая сцена, в которой на площади перед городской мэрией мужчина подрывает себя при помощи динамита. Это его акт протеста против новой власти, так называемый сытый бунт. И меня при первом прочтении восхитило сие тонкое психологическое наблюдение. Все мы знаем, отчего случаются голодные бунты: люди измотаны, озлоблены, ожесточены, им необходим виноватый, тот, на ком можно выместить злобу, кого следует предать справедливому народному суду. А сытый бунт — явление в высшей степени редкое и загадочное. Когда мы едим и пьем досыта, не перетруждаемся на службе, отдыхаем так, как заблагорассудится, когда нашей жизни и здоровью ничего не угрожает, словом, когда совершенно не на что пожаловаться, что с нами происходит? Правильно, тоска. Скука смертная. Депрессии.

Мы, как в воздухе, нуждаемся в угрозе своему благополучию, нам нужен неизвестный бешеный враг, который бы бродил по ночам вдоль границ нашего покоя и делал попытки напасть. Кому-то достаточно просто знать, что сей враг существует, кому-то — видеть его