Прядильщица туманов - Алиса Ливанова

— Руки... — прошептала она, приподнимая и показывая свои окровавленные ладони. — Жжет сильно.

Ратибор отложил меч в сторону и бережно взял её руки в свои огромные ладони. Его пальцы были мозолистыми, жесткими от оружия, но он держал её израненные ладони так аккуратно, будто они были сделаны из тончайшего столичного стекла. Он не спрашивал, какими чарами она перерезала заговор — он просто сидел рядом, отдавая ей свое физическое спокойствие и тепло плоти.

— Окул, — не оборачиваясь к двери, бросил воевода десятнику, который осторожно заглядывал внутрь из сеней, сжимая бердыш. — Вели ребятам выходить на свет, осмотреть раны. И принесите сюда воды. Чистой воды из того запаса, что мы с заставы с собой брали.

Окул хмуро кивнул, бросил быстрый взгляд на черный зев колодца и знаком велел уцелевшим стрельцам покинуть часовню. Старый воин понимал, что сейчас между воеводой и знахаркой происходит то, во что чужим людям соваться не надобно.

Марица закрыла глаза, чувствуя, как дикий жар в изрезанных пальцах начинает понемногу стихать, сменяясь тупой, ноющей человеческой болью. Она бессильно прислонилась головой к широкому плечу Ратибора — всего на одно короткое мгновение, на один глубокий вдох. Кольца его кольчуги были холодными, пахли железом, но сам он дышал живым жаром.

— Она ушла... — тихо проговорила девушка, имея в виду Ненилу. — Но старуха была только лишь послушным орудием. Тенью того сильного врага, кто стоит за занавесом и держит нити этой засухи.

Ратибор промолчал, лишь чуть крепче, надежнее сжал её окровавленные пальцы в своих ладонях. Он хмуро смотрел в пустой зев колодца, где еще недавно сидела Ненила, и в его серых глазах отражалась такая суровая решимость, которую Марица еще никогда не видела у мужчин. Метка на его груди больше не жгла, но шрам остался темным напоминанием.

— Отдохни, — сказал воевода наконец, поднимаясь и помогая ей встать. — До Красного Дола путь неблизкий, коням тяжело будет. Нам обоим сейчас нужно... просто подышать этим горьким воздухом и вернуться назад.

Они медленно вышли на свет из разрушенной часовни, среди праха и вековой паутины, и мертвый мир пади вокруг них продолжал хранить свое зловещее молчание. Но каждый из них теперь четко знал: эта тишина — лишь короткая передышка перед настоящей большой бурей.

Глава 18. Эхо Нави

Обратный путь из Мертвой пади к Красному Долу казался бесконечным. Лес замер в зловещем безмолвии, словно затаив дыхание после падения лиственничного сруба часовни. Кони спотыкались на ровном месте, а ратные люди то и дело оборачивались, чуя на затылках липкий холод, не имеющий отношения к предвечерней прохладе.

Ратибор ехал впереди, и его широкая спина в кафтане, отороченном мехом выдры, казалась высеченной из камня. Но Марица, ехавшая следом, видела, как он время от времени непроизвольно прижимает левую руку к груди, там, где под кольчугой скрывалась проклятая метка. Она знала: битва в часовне не прошла бесследно. Метка, разбуженная близостью бездны и соприкосновением с кровью на лоскуте сукна, теперь пульсировала в такт его сердцу, напоминая о себе тупой, тягучей болью. Каждая капля черного марева, которую воевода вобрал в себя, подтачивала его силы, и лицо его в сумерках выглядело серым, как зола.

Когда Красный Дол показался на горизонте, солнце уже скрылось за верхушками ельника, оставив на небе лишь узкую полоску холодного, блеклого золота. Деревня встретила их мертвой, пугающей тишиной. Мужики, виданные возвращение отряда без Ненилы, спешили уйти с улиц, скрываясь за запертыми ставнями пятистенков.

— Располагайтесь, — бросил Ратибор Окулу, когда они достигли подворья избы деда Гордея на холме. — Коням — овса, людям — отдых. Дозоры у колодца не снимать.

Сам он, спрыгнув с коня, покачнулся. Раненая нога едва удержала его тяжелое тело. Марица, чьи руки до сих пор горели от незаживших, сочащихся сукровицей порезов, тут же оказалась рядом, подставив плечо.

Они вошли в сумерки горницы пятистенка. Марица затеплила лучину, и её дрожащий свет выхватил бледное лицо воеводы. Он опустился на лавку, его пальцы, судорожно сжимавшие ворот рубахи у самой груди, побелели.

— Опять она... — прохрипел он, откидывая голову к бревенчатой стене. — Будто раскаленную иглу в самое сердце засунули.

Марица понимала, что сейчас не только травы нужны, а её «прядение», чтобы унять разошедшуюся магическую заразу. Она помогла ему снять тяжелую кольчугу и кафтан из дубленой кожи. Когда рубаха соскользнула с его плеч, Марица увидела, что Волковская метка на груди вздулась, потемнела и налилась тяжелой, багровой синевой. От неё к шее и вниз, к самому сердцу, разбегались пульсирующие нити, похожие на вены, наполненные чернилами.

— Сиди смирно, — прошептала она, усаживаясь напротив него на узкую скамью так, чтобы видеть его лицо. Она осторожно положила свои ладони, обмотанные чистой холстиной, на его горячую кожу вокруг клейма.

Чтобы отвлечь его от удушающей боли, Марица начала говорить. Её голос, тихий, размеренный и певучий, сплетался с движениями её пальцев, которые начали медленно, круг за кругом, «распутывать» невидимые черные нити, тянущиеся от раны.

— Ты спрашивал о моем роде, воевода... Мы ведь и правда здесь чужие. Бабушка моя когда-то давно бежала из Столицы, спряталась в этих глухих лесах подальше от княжьих приказов и людского суда. А мать моя пришла к ней спустя годы, с юга, когда я была совсем крохой. Об отце моем она никогда не сказывала, лишь вздыхала, глядя на закат. Говорила, что его судьба — вечный дозор на границе миров. Она долго жила здесь, в Красном Долу, притворяясь простой пряхой. До десяти лет она меня учила... Сажала на колени, давала в руки веретено и заставляла чувствовать, как воздух между пальцами густеет. Она говорила: «Марица, нить — это не только лен. Это связь всего живого. Умей слышать её шепот». Она ушла в Навь, когда я уже начала понимать её уроки. Ушла, отдав последнюю силу, чтобы защитить меня от чего-то темного, о чем бабушка до сих пор боится мне сказывать. С тех пор я и живу по её заветам, хоть бабушка и пыталась из меня простую знахарку воспитать, чтобы уберечь от людской злобы.

Марица почувствовала, как