Прядильщица туманов - Алиса Ливанова

Ратибор под её руками немного расслабился. Его дыхание стало ровнее, хотя лоб покрылся крупными каплями пота. Она продолжала, стараясь не думать о жжении в собственных изрезанных ладонях. Когда багряные нити под кожей его груди наконец немного побледнели, она бессильно опустила руки, чувствуя, как силы покидают её тело.

Ратибор открыл глаза. Он видел её бледное лицо, её измученные, дрожащие пальцы, сквозь холстину которых проступала кровь. В этот момент он почувствовал острую, незнакомую ему прежде вину перед этой лесной девкой, которая рисковала собой ради него.

— Довольно, — тихо сказал он, перехватывая её тонкие кисти своими огромными ладонями. — Ты сама едва стоишь на ногах. О себе подумай.

Ратибор поднялся, его движения были всё еще осторожными, но твердыми. Опала выжгла из него мягкость, но не лишила чести воина.

— Окул! — громко крикнул он в сторону темных сеней.

Когда десятник торопливо вошел, воевода распорядился коротко, не терпя возражений:

— Живо воды горячей. Хлеба, мяса — всё, что есть в запасах обоза. И мазь чистую принеси, для ран. Марица сегодня на подворье к себе не пойдет — не дойдет она, ноги не держат. Расположи её в светлице за печью, пусть спит на моей постели, там меха чистые и сухие. А я здесь, в горнице на лавке заночую, дозоры проверю.

Окул, вопреки своему обычному ворчливому обыкновению, не стал спорить или коситься на Марицу, лишь молча кивнул и быстро скрылся за дверью, чтобы исполнить приказ воеводы.

Вскоре в избе Гордея стало теплее. Перед Марицей стояла деревянная миска с горячей, наваристой похлебкой и кружка отвара из сушеной хвои. Ратибор сам подошел к ней, взял чистый лоскут сухой холстины и, когда Окул принес теплую воду с солью, начал осторожно, почти невесомо обмывать её израненные ладони. Его огромные руки, привыкшие к тяжелому мечу и железным удилам, действовали на удивление нежно. Он не говорил красивых столичных слов — просто методично очищал порезы от лесной пыли и запекшейся крови, нанося целебную мазь.

— Ешь, — сказал он, когда закончил перевязку её пальцев. — И спи без страха. В деревне сейчас дозоры Окула стоят, стрельцы начеку, никто тебя не тронет. А завтра на рассвете будем думать, как эту заразу из земли выдрать и как жить дальше.

Марица ела медленно, чувствуя, как с каждым глотком горячего взвара к ней возвращаются силы. Ратибор сидел напротив на скамье, молча наблюдая за ней, и в этом тяжелом воеводском молчании было больше веса и надежности, чем во всех клятвах Столицы. Когда она закончила, он просто указал ей на дверь в светлицу за печью.

— Отдыхай, знахарка.

Марица послушно скрылась за занавесью светлицы, опустившись на мягкие медвежьи шкуры. Он остался в горнице, один у затухающей лучины. Ночь за окном была черной, безветренной и душной, а шрам на его груди под рубахой всё еще холодил кожу, напоминая о том, что Ненила была лишь началом большой беды, и Хозяин Мертвой пади ждет их у своей черной двери.

Глава 19. Гонцы недобрых вестей

Утро ворвалось в избу Гордея не ласковым весенним солнечным светом, а серым, колючим туманом, который тяжело просочился сквозь мелкие щели в деревянных ставнях. Марица открыла глаза в светлице за печью и тут же болезненно зажмурилась от резкой, пульсирующей боли в ладонях. Она лежала на широкой постели воеводы Ратибора, с головой укрытая тяжелыми медвежьими шкурами, которые всё еще хранили едва уловимый, резкий запах походного железа, старой кожи и лошадиного пота. Попытка сесть отозвалась во всем теле такой свинцовой тяжестью, будто она всю прошлую ночь в одиночку ворочала огромные камни в овраге. Кости немилосердно ныли от перенапряжения, а голова казалась пустой и гулкой после вчерашнего яростного столкновения в часовне Мертвой пади.

Марица осторожно приподняла и посмотрела на свои руки: Ратибор вчера перевязал их на совесть, белая чистая холстина плотно облегала каждый палец, но сквозь тугие витки ткани уже явственно проступили желтоватые, маслянистые пятна целебной еловой мази. В горнице пятистенка было тихо, лишь за массивной дубовой дверью сеней слышался приглушенный, хмурый говор ратных людей и редкое побрякивание удил коней на подворье.

Марица с трудом поднялась со шкур, поправила измятую льняную рубаху и медленно вышла из светлицы. Ратибор сидел у тяжелого лиственничного стола в точно такой же неподвижной позе, в какой она видела его вчерашним вечером. Лицо его сильно осунулось за эту ночь, серые глаза казались выцветшими, подернутыми мутной дымкой от жестокого недосыпа и непрекращающейся боли. Он так и не снял до конца походное снаряжение — кольчуга мелкого боярского плетения тускло поблескивала в тусклом утреннем свете. На столе перед ним лежала его обнаженная сабля и старый кожаный кошель, покрытый болотным налетом.

— Проснулась? — голос его звучал глухо, как из глубокого колодца. Воевода попытался подняться, приветствуя её, но рука его невольно, судорожно прижалась к груди, сжимая ворот рубахи там, где боль сильнее всего отдавала в сердце, и он остался сидеть на лавке, лишь плотно стиснув зубы до хруста. — Вижу, мазь твоя помогает, пальцы не так горят... но до полного исцеления нам обоим еще далеко. Нам обоим бы сейчас неделю сна без просыпу, да в баньку жаркую, березовым веником кости распарить.

— Тебе нельзя было сидеть всю ночь на лавке, Ратибор, — тихо сказала Марица, медленно подходя ближе и бережно ступая босыми ногами по прохладным половицам. — Метка твоя покой любит, тепло человеческое, а ты себя совсем не бережешь, как воин на заставе. Что это у тебя в руках?

— Окул на самом рассвете наведался в пустую избу Ненилы, — воевода коротко кивнул на кожаный кошель. — В деревне сейчас пусто, ставни закрыты, люди боятся нос на улицу высовывать после вчерашнего, так что мешать десятнику никто не стал. Он искал хоть какой-то след, зацепку, чтобы понять, куда старуха заветный кузовок понесла... И нашел вот это в тайнике, под закопченными иконами в красном углу. Посмотри сама.

Марица осторожно, стараясь не тревожить изрезанные, перебинтованные пальцы, заглянула в кошель. Там, среди сухих лепестков полыни и черной четверговой соли, лежал массивный перстень. Тяжелое, потемневшее золото, в которое был вправлен крупный черный камень с искусно вырезанным на нем оскаленным волком. Марица почувствовала, как по её спине пробежал ледяной, могильный холод, точь-в-точь такой же, как вчера у края колодца Нави.

— Это не здешняя вещь, Ратибор, — прошептала она, поднимая на