Прядильщица туманов - Алиса Ливанова

него глаза. — И не Ненилина сороду. Такого богатого золота в нашем Красном Долу отродясь не видели, у нас мужики всё больше с серебром да медью дело имеют.

— Это перстень воеводы Волкова, — процедил Ратибор сквозь зубы, и в его сером взгляде внезапно вспыхнула прежняя, выжженная опалой ярость. — Моего злейшего врага в Столице, главы нашего рода. Того самого, кто подписывал указ о моей ссылке в это Залесье, кто проклятую метку мне на левое плечо ставил в сырых кремлевских подвалах. Теперь ты понимаешь, Прядильщица? Ненила не просто от великого горя по сыну с ума сошла и в колодец шептать начала. Кто-то очень сильный издалека, из каменных палат, нашептал ей про Мертвую падь, кто-то дал ей этот перстень как залог или плату за мою голову. Она была лишь послушным орудием в руках тех столичных бояр, которые страстно хотят моей смерти. Метка моя на плече — это был их крючок, на который они тебя ловили.

Договорить они не успели. Снаружи, со стороны площади у церкви, раздался заливистый, тревожный и пронзительный звук рожка — не того простого охотничьего рога, что был у Окула, а более высокого, властного, княжеского. Следом по подсохшей, растрескавшейся грязи улицы послышался тяжелый, частый топот множества коней, идущих тяжелым галопом. Ратные кони гвардии шли ходко, железо удил звенело.

Дверь избы Гордея с грохотом распахнулась. В сени влетел Окул, его лицо было серым от усталости, а плащ заляпан дорожной грязью.

— Батюшка-воевода! Гонец! Из Столицы, под личным княжьим знаменем! С ним десяток гридней в синих кафтанах, кони все в мыле. Говорят, весть государственная, чрезвычайная, из самой Боярской думы прислана.

Ратибор медленно, преодолевая жестокую ломоту в суставах и режущую боль в грудной клетке, встал во весь рост. Он набросил на плечи тяжелый кафтан, отороченный мехом выдры, полностью скрывая повязки под рубахой.

— Впусти их, Окул. Послушаем, какую еще кривду нам Столица прислала.

На порог горницы уверенно шагнул человек в богатом, расшитом золотыми нитями кафтане, сильно заляпанном дорожной пылью. В руках он держал длинный пергаментный свиток, скрепленный тяжелой восковой печатью. За его спиной в проеме двери виднелись суровые, неподвижные лица столичных воинов в начищенных шлемах.

— Воевода Ратибор Васильевич? — голос гонца был сухим, бесстрастным и холодным, как шелест приказного пергамента.

— Слушаю тебя, — Ратибор не поклонился, лишь твердо положил ладонь на эфес сабли.

— По указу Великого князя и слову Боярской думы, ты обвиняешься в самовольстве, бунте и пособничестве чернокнижию, — гонец резко развернул свиток. — Дошли верные вести в Столицу, что ты связался в Красном Долу с лесной ведьмой, осквернил святые места монахов-пустынников и навел на весь край моровую язву и сушь великую. Велено тебе немедля выдать девицу, именуемую Марицей, для духовного церковного суда, а самому под стражей гридней следовать в Столицу для дознания в подвалах.

В горнице пятистенка стало так тихо, что было слышно, как бьется в мутное слюдяное стекло шальная муха. Окул у двери мгновенно схватился за рукоять сабли, стрельцы Ратибора за порогом притихли, переглядываясь. Марица почувствовала, как земля буквально уходит у неё из-под ног, а холод сковывает дыхание. Весь вчерашний ужас Мертвой пади показался ей малым перед этой холодной приказной бумагой, за которой стояла вся мощь Столицы.

Ратибор сделал широкий шаг вперед, полностью заслоняя Марицу своей мощной каменной спиной. Несмотря на вчерашнее ранение и слабость, он всё еще казался несокрушимой стеной.

— Чернокнижие, говоришь? — тихо, с опасной мягкостью спросил воевода, и его серые глаза сузились. — А знает ли князь в Столице, что эта девица воду в жилы земли вернула и колодцы очистила, пока его преданные слуги лесом государственным торговали? Знает ли он, что мы в Мертвой пади кровь свою проливали, чтобы эта тьма дальше на заставы не пошла?

— Моё дело — указ зачитать, воевода, — гонец даже не моргнул, привыкший к казенным речам. — Выдавай ведьму, Ратибор Васильевич. Не губи себя и своих людей. За сопротивление указу Великого князя — плаха без суда и милости.

Ратибор медленно обернулся к Марице. В его суровом взгляде она прочитала не страх перед плахой, а горькое, тяжелое осознание: мир людей в Столице оказался страшнее и гнилее, чем любая нежить из колодца Нави. Он посмотрел на её израненные, забинтованные руки, на бледное лицо и снова повернулся лицом к гонцу.

— Передай тем столичным боярам, кто тебя послал, — голос Ратибора загремел, заполняя всю тесную избу и вылетая наружу на подворье. — Здесь, в Красном Долу, закон мой. А Марица — не ведьма. Она под моей воеводской защитой по праву спасения моей собственной жизни. Если хотите её забрать — пробуйте взять силой. Но помните: мои стрельцы знают правду земли и умеют умирать за своего воеводу.

— Ты безумен, Ратибор, — выдохнул гонец, отступая на шаг к двери и бледнея под гневом воина. — Это прямая измена государю.

— Это правда, — отрезал Ратибор. — Окул! Проводи гостей к воротам подворья. Пусть коней своих напоят у церкви — вода у нас в Красном Долу теперь чистая, хоть и «строгая», скрывать нам нечего. И пусть убираются восвояси, пока мои ребята бердыши не подняли.

Когда тяжелая дверь за гонцами закрылась, Ратибор тяжело, со стоном опустился обратно на лавку. Он не смотрел на Марицу, его широкая ладонь снова судорожно прижалась к груди, где глубоко внутри, отдаваясь в самое сердце, пульсировала потревоженная черная сеть тонких линий на его плече.

— Прости, знахарка... Видно, спокойной и мирной жизни в этой глуши я тебе так и не принес. Столица нас в покое не оставит.

Марица медленно подошла к нему со спины и осторожно положила свою забинтованную, пахнущую еловой живицей руку ему на больное левое плечо, бережно делясь своим человеческим теплом.

— Мы теперь одной нитью повязаны, Ратибор. Ты сам вчера так сказал. И нить эта не в Столице боярами плечется, а здесь, нашей землей. Выстоим.

Глава 20. Узел на косе

После того как гонец со своим отрядом покинул подворье, в избе Гордея воцарилась тишина, от которой звенело в ушах. Окул вошел в горницу, тяжело гремя сапогами. Его лицо, обычно суровое и непроницаемое, сейчас выдавало крайнюю степень растерянности.

— Батюшка-воевода, — начал он, сминая в кулаке меховую шапку. — Стрельцы на подворье шепчутся. Против княжьего указа идти — это не мужиков