Прядильщица туманов - Алиса Ливанова

биться в конвульсиях, а изо рта пошла горькая пена. — Марица... уходи... коня бери...

— Молчи! — крикнула она, лихорадочно развязывая свою сумку. — Я не для того тебя у смерти вырывала, чтобы здесь бросить!

Она поняла: до Красного Дола они не доедут. Если она не проведет обряд сейчас, через час перед ней будет лежать не воевода, а пустая оболочка, захваченная Навью.

Марица быстро очертила круг вокруг них своим костяным веретеном, вкладывая в это движение последние остатки сил. Лес за кругом завыл, туман прижался к невидимой стене, пытаясь прорваться.

— Дай мне иглы, — приказала она, разжимая его окровавленные кулаки.

Она взяла первую иглу. Та обожгла её пальцы холодом, но Марица не отстранилась.

Она приставила серебристое острие к самому центру метки.

— Будет больно, Ратибор. Будет так больно, как никогда в жизни. Но ты должен держать мою нить. Слышишь? Не отпускай меня в своих мыслях!

Воевода лишь едва заметно кивнул, его челюсти были сжаты так, что зубы скрипели.

Иглы Света действовали как громоотвод. Они должны были вытянуть черную магию из плоти Ратибора и вернуть её земле, но цена была велика — проводником этой боли должна была стать сама Марица.

Марица вонзила первую иглу.

Ратибор выгнулся дугой, его крик разорвал тишину леса, заставив птиц сорваться с дальних деревьев. Из раны ударил не поток крови, а тонкая струя черного дыма, который тут же впитался в светящуюся иглу. Игла начала темнеть, а пальцы Марицы, держащие её, покрылись инеем.

— Держись... — шептала она, заходясь в кашле от трупного запаха, исходившего из раны. — Еще две. Только две, родной мой...

Она видела, как нить его жизни истончается, становясь почти прозрачной. В этот миг в лесу, за пределами круга, из тумана начали проступать очертания волка — огромного, черного, с глазами, полными древнего голода. Хозяин пришел за своим.

Глава 24. Взгляд Хозяина

Лес за границей соляного круга перестал быть просто лесом. Он превратился в живую, дышащую стену из тьмы и шорохов. Черный Волк не приближался, он стоял неподвижно, и его огромная тень накрывала поляну, словно погребальный саван. Глаза зверя, горящие недобрым янтарным светом, были прикованы к Марице. В этом взгляде не было ярости — лишь холодное любопытство мясника, наблюдающего за трепыханием дичи.

Марица чувствовала, как от этого взгляда леденеет кровь, а пальцы, сжимающие вторую Иглу Света, становятся чужими. Рука Ратибора, лежавшая на её колене, судорожно дернулась. Его дыхание стало совсем редким, а кожа — белой, как свечной воск.

— Не смотри на него... — прохрипел воевода, не открывая глаз. Его сознание балансировало на краю бездны, но воинское чутье всё еще работало. — Пряди... Марица...

Она глубоко вдохнула воздух, пахнущий озоном и гнилью, и приставила вторую иглу к плечу Ратибора.

— Именем матери, нитью живой, уходи, хвороба, в корень пустой... — голос её сорвался на шепот, но руки действовали уверенно.

Вторая игла вошла в плоть легче первой, но Ратибор на этот раз даже не вскрикнул. Он лишь мелко задрожал, и из его рта вырвался длинный, тягучий стон. Черные жилы под кожей начали извиваться, словно змеи, пытающиеся уползти от света. Марица видела, как серебряная игла в её пальцах стремительно наливается чернотой, впитывая яд проклятия. Боль от этого соприкосновения была такой, будто она держит в руках раскаленный уголь, но девушка не разжала ладонь.

В этот миг Волк сделал первый шаг. Его лапа коснулась границы соляного круга, и воздух взорвался сухим треском. Тварь отпрянула, зарычав, и этот звук не был похож на волчий — это был голос мужчины, низкий, властный, до боли знакомый Ратибору.

— Отдай его, Прядильщица... — прошелестело в кронах деревьев. — Он помечен моей волей. Его душа — залог за этот край. Ты прядешь нить, которая уже оборвана.

Марица вскинула голову. Её взгляд встретился с янтарными глазами зверя.

— Нить рвется там, где есть ненависть, — выкрикнула она, чувствуя, как внутри неё просыпается древняя, дремавшая доселе ярость её рода. — А здесь ненависти нет! Здесь только долг и правда земли!

Она схватила последнюю, третью иглу. Та сияла так ярко, что на мгновение разогнала туман вокруг них. Ратибор в этот миг провалился в глубокий бред. Ему виделось не поле битвы, а Столица, подвалы воеводы Волкова. Он снова видел лицо того человека в капюшоне, который ставил клеймо. Теперь, под действием Игл Света, морок развеялся. Под капюшоном не было лица — там была пустота, в которой копошились те самые черные нити, что Марица вытягивала из него в овраге. И голос Волкова, звучавший над ним тогда, теперь сливался с рыком зверя за кругом.

— Третья игла — в сердцевину узла! — Марица почти кричала, перекрывая вой поднявшегося ветра.

Она вонзила последнее серебряное острие прямо в основание черной метки.

Ратибор распахнул глаза. В них больше не было мути — только ясный, пронзительный серый свет. Он вцепился руками в землю, вырывая мох с корнями. В этот миг из его плеча вырвался сноп черных искр, и метка буквально лопнула, разлетевшись прахом.

Волк за кругом вздыбился, издал пронзительный, полный боли вопль и начал таять в тумане. Тени отступили, ветер стих так же внезапно, как и начался. Лес снова стал просто лесом — мрачным, холодным, но лишенным той удушающей воли, что давила на них последние часы.

Марица обессиленно повалилась на грудь Ратибора. Её ладони были покрыты мелкими черными ожогами, а в ушах всё еще звенел голос матери: «Ты допряла, дочка... Ты допряла».

Ратибор медленно поднял руку и положил её на голову Марицы. Его пальцы, всё еще дрожащие, запутались в её растрепанных волосах. Он глубоко вздохнул — впервые за долгие месяцы без боли, без тяжести в груди.

— Всё... — выдохнул он. — Ушел он.

— Не ушел, — Марица подняла голову, глядя на него сквозь слезы. — Просто затаился. Метки больше нет, Ратибор. Ты больше не его свеча в ночи. Теперь ты свободен.

Воевода сел, осторожно поддерживая девушку. Он посмотрел на своё плечо. Там, где раньше была уродливая черная сеть, теперь остался лишь чистый, ровный шрам в форме переплетенного узла. Он больше не пульсировал и не жег.

— Свободен... — повторил он, пробуя это слово на вкус.

Внезапно со стороны, где были привязаны кони, донеслось тревожное ржание Бурана. Но это не был крик ужаса — конь приветствовал кого-то знакомого.

Из