Прядильщица туманов - Алиса Ливанова

тумана, на окраине поляны, показалась фигура в сером плаще. Это был не морок и не зверь. Это был Окул. Но он был не один. За его спиной, в тени деревьев, виднелись еще несколько всадников в незнакомых доспехах.

— Батюшка-воевода! — голос десятника дрожал от волнения. — Я не усидел в деревне... А тут гости. Из самой Столицы, да не те, что утром были. Посмотри, кто приехал!

Ратибор поднялся, заслоняя собой Марицу. Его рука привычно легла на эфес сабли, но тут же расслабилась. Среди всадников он узнал человека, которого считал погибшим еще в походах под Смоленском. Это был его старый наставник, князь Одоевский.

Битва за тело Ратибора закончилась, но битва за Красный Дол и правду только вступала в свою самую опасную фазу. Столица прислала не только палачей, но и тех, кто помнил честь.

Глава 25. Старый щит и новая боль

Лес, еще мгновение назад дышавший злобой Хозяина, затих, словно пристыженный. Туман осел серой росой на иглы елей, а воздух стал прозрачным и колючим, как всегда бывает перед заморозками. Ратибор стоял, широко расставив ноги, всё еще придерживая Марицу за плечи. Его обнаженное плечо, теперь чистое от черной скверны, белело в сумерках, а ровный шрам на нем казался почетным знаком, а не клеймом.

Князь Одоевский медленно выехал на середину поляны. Его вороной конь ступал бесшумно по мягкому мху. Сам князь казался выходцем из другого века: в тяжелой зерцальной броне, поверх которой был наброшен подбитый соболем плащ, с лицом, иссеченным глубокими морщинами, как кора старого дуба. Его борода, белая как лунь, аккуратно лежала на груди.

— Ратибор Васильевич... — голос князя был глубоким, с легкой хрипотцой, которую он получил после ранения в горло под Смоленском. — Живой. А в Столице уж и сорокоуст по тебе отпели.

— Князь... — Ратибор не поклонился, но в его голосе прозвучало глубокое уважение. — Глазам не верю. Сказывали, ты под Оршей голову сложил.

— Рано меня в землю зарыли, — Одоевский спрыгнул с коня с ловкостью, которой позавидовали бы и молодые стрельцы. Он подошел к Ратибору и крепко сжал его предплечья, внимательно вглядываясь в лицо. — Вижу, досталось тебе. Но взгляд ясный. Не такой, как у тех псов, что Волков сюда прислал.

Князь перевел взгляд на Марицу. Девушка стояла, пошатываясь, её руки были плотно прижаты к груди, а пальцы, которыми она вынимала Иглы Света, всё еще мелко дрожали. В её глазах плескалась не радость победы, а бездонная, выпивающая душу усталость.

— А это, стало быть, и есть та самая «чернокнижница», из-за которой в Столице бояре бороды друг другу рвут? — Одоевский прищурился.

— Это Марица. Она знахарка и свободный человек, — отрезал Ратибор, делая полшага вперед и загораживая её. — И если бы не она, князь, ты бы сейчас разговаривал с мертвецом.

Одоевский долго молчал, глядя на костяное веретено, которое Марица так и не выпустила из рук. Затем он коротко кивнул своим людям, и всадники, числом не более пяти, рассредоточились по опушке, занимая дозоры. Окул, стоявший поодаль, подошел к Марице и молча подал ей флягу с водой.

— Слушай меня, Ратибор, — Одоевский понизил голос. — Я приехал тайно. Те гридни, что были в деревне утром, — лишь авангард. Волков боится тебя. Он знает, что ты не просто свидетель его сношений с литовцами. Ты — единственный, кто видел лицо того колдуна, который помогает ему «чистить» дорогу к власти. То, что здесь творится — не случайность. Засуха была нужна, чтобы отвлечь внимание от границы. Пока ты тут с нежитью бился, литовские отряды уже трижды переходили Света-реку и выжигали дальние заставы.

Ратибор сжал челюсти так, что желваки заходили ходуном.

— И Волков об этом знает?

— Он этим руководит, — сухо ответил старый князь. — Он хочет сдать Залесье, чтобы ослабить государя. А тебя выставили виноватым. Если бы я не перехватил письмо гонца, тебя бы уже везли в кандалах. Но у нас мало времени. Волков скоро поймет, что его люди не вернулись.

В этот момент Марица тихо охнула и начала оседать на землю. Ратибор подхватил её, едва не вскрикнув от того, насколько ледяной была её кожа.

— Что с ней? — встревожился Окул.

Ратибор бережно опустил девушку на плащ. Он разжал её ладони и в ужасе отшатнулся. На ладонях Марицы, там, где она держала Иглы Света, проступили черные пятна — точь-в-точь такие же, как те, что составляли его метку. Проклятие не исчезло бесследно. Оно не могло просто растаять в воздухе. Чтобы вытянуть яд из Ратибора, Иглы использовали её тело как сосуд.

— Она забрала его на себя... — прошептал воевода, глядя на свои чистые руки.

— Не всё, — прохрипела Марица, с трудом открывая глаза. Её голос был едва слышен. — Только тень... Окул... не давай мне спать. Если я усну, «Хозяин» придет ко мне во сне. Теперь я его маяк.

Князь Одоевский нахмурился, коснувшись рукояти меча.

— Значит, мы всё еще на войне. Ратибор, седлай коней. Нам нельзя возвращаться в Красный Дол прямой дорогой. Если деревня обезумела, там нас ждет западня. У меня в пяти верстах отсюда, в лесу, есть старое охотничье зимовье. Стены там крепкие, а подпол глубокий. Там и решим, как нам до Столицы дойти и шею Волкову не подставить.

Ратибор поднял Марицу на руки. Она казалась ему сейчас легче пуха, словно из неё вместе с магией вытекли все жизненные соки.

— Мы дойдем, князь, — сказал он, и в его голосе прорезалась та самая сталь, за которую его когда-то полюбил старый наставник. — Теперь я буду её щитом.

Они двинулись вглубь леса, оставляя за спиной Мертвую падь. Ратибор прижимал к себе девушку, чувствуя, как её сердце бьется редко и слабо. Он знал: битва за её душу будет куда тяжелее, чем бой с тенью у колодца. И в этой битве ему придется стать Прядильщиком своего собственного мужества.

Глава 26. Зимовье у Черного ручья

Дорога к зимовью казалась бесконечной. Лес вокруг сгущался, превращаясь в сплошную стену из еловых лап, которые хлестали по плечам всадников. Ратибор ехал, прижимая Марицу к груди одной рукой, стараясь смягчить каждый толчок коня. Девушка была в забытьи, её дыхание едва ощущалось сквозь тяжелую ткань его кафтана, но пальцы её, покрытые черными пятнами