Прядильщица туманов - Алиса Ливанова

лицом. — Мы знали, что ты пойдешь этим путем. Одоевский, ты старый дурак! Твои «тайные» тропы в Столице знают все дьяки. Отдай нам девку, и князь, может быть, позволит тебе умереть в своей постели.

Ратибор медленно обнажил саблю. Сталь звякнула о металл доспеха, и этот звук в тишине лога прозвучал как приговор.

— Ты знаешь мой ответ, сотник, — негромко произнес он. — Здесь нет тех, кто сдается.

— Тогда пеняйте на себя! — сотник махнул рукой. — Стрельцы, пли!

Воздух наполнился свистом стрел. Окул и его люди мгновенно вскинули щиты, прикрывая Марицу. Ратибор рванул коня вперед, увлекая за собой Одоевского. Завязалась короткая, яростная стычка. Кони хрипели, вязли в болотной жиже, сабли скрежетали о кольчуги.

Марица видела, как Ратибор рубится с двумя гвардейцами сразу. Его движения были молниеносными, ярость придавала ему сил, но она видела и другое: черные нити на его шраме, хоть и побледнели, снова начали пульсировать от запаха пролитой крови. Навь тянулась к этой битве.

Один из гвардейцев прорвался сквозь заслон и поскакал прямо на Марицу. У него в руке был тяжелый кистень, который он уже заносил для удара. Стрельцы Окула были связаны боем и не успевали перехватить его.

— Ведьма! — заорал он, его глаза были налиты кровью.

Марица не почувствовала страха. Внутри неё, там, где поселился яд проклятия, что-то всколыхнулось. Она не стала искать веретено. Она просто вытянула вперед свои перебинтованные руки, разжимая ладони навстречу врагу.

— Расплетись! — выдохнула она.

Это не было заговором. Это был крик самой её сути. Черные пятна на её ладонях вспыхнули мертвенно-синим светом. Воздух перед всадником внезапно загустел, превращаясь в тугие, невидимые жгуты. Конь гвардейца споткнулся на ровном месте, словно его ноги опутали веревки, и с диким ржанием рухнул в грязь. Мужчина вылетел из седла и остался лежать неподвижно.

Марица пошатнулась, в глазах потемнело. Она почувствовала, как яд в её жилах радостно отозвался на это движение. Ей впервые стало по-настоящему страшно: сила, которую она применила, пахла так же, как колодец Ненилы.

Ратибор, закончивший схватку со своими противниками, подлетел к ней, на ходу вытирая саблю о гриву коня.

— Ты жива?! — он схватил её лошадь под уздцы.

— Жива... — прошептала она, пряча руки в складки плаща. — Но мы должны спешить. Они не последние.

Князь Одоевский подъехал к ним, тяжело дыша. На его плече зияла глубокая рана, по собольей опушке плаща стекала кровь.

— Путь открыт. Но Волков теперь знает, что мы не просто бежим, а огрызаемся. Идем в горы. Там монастырь. Если старец не поможет — этот лог станет нашей общей могилой.

Они двинулись дальше, оставляя позади поле боя. Ратибор ехал рядом с Марицей, и она видела, как он обеспокоенно смотрит на неё. Он не видел, что она сделала, но он чувствовал холод, который теперь исходил от неё самой. Нить, связавшая их, натянулась до предела.

Глава 28. Шепот под кожей

Лосиный лог остался позади, затянутый трупным туманом и криками воронья, слетевшегося на свежую поживу. Лошади, чуя запах крови и мокрого железа, шли тяжело, поминутно оскальзываясь на каменистой тропе, которая теперь круто забирала вверх, в предгорья.

Ратибор не сводил глаз с Марицы. Она ехала, низко опустив голову, и её тонкая фигура в сером дорожном плаще казалась совсем хрупкой на фоне суровых стрельцов. Воевода видел, как она прячет ладони в широкие рукава, и этот жест тревожил его сильнее, чем возможная погоня за спиной.

— Привал у Гремячего ключа! — скомандовал Одоевский, указывая на скалистый выступ, из-под которого выбивался пенистый поток воды.

Ратибор первым спрыгнул на землю и подошел к лошади Марицы. Он не стал ждать, пока она спустится сама — просто обхватил её за талию и бережно снял с седла. Она была холодной, как лед, а в глазах застыла странная, отсутствующая поволока.

— Марица, посмотри на меня, — негромко сказал он, удерживая её за плечи. — Что произошло там, в логу? Я видел, как рухнул всадник... Это не было случайностью.

Девушка вздрогнула, и взгляд её наконец сфокусировался на его лице. Она медленно вытянула руки, разжимая повязки. Ратибор подавил вздох ужаса: черные пятна на её ладонях стали ярче, они пульсировали, и от них к кончикам пальцев тянулись тонкие, как паутина, темные жилки.

— Это не моя сила была, Ратибор, — прошептала она, и голос её дрожал. — Когда он замахнулся... я не пряла нить. Я просто захотела, чтобы его не стало. И тьма внутри меня ответила. Она ждала этого приказа. Она... она вкусная, Ратибор. Холодная и сладкая, как родниковая вода в зной. Я боюсь, что если сделаю так еще раз, то не захочу возвращаться.

Воевода сжал её руки, не обращая внимания на ледяной холод, который тут же пронзил его собственные ладони.

— Слушай меня. Ты спасла нас. Ты не Ненила, ты не Хозяин. В тебе есть свет, который эта грязь никогда не погасит.

Но Марица лишь покачала головой. В её мыслях, перекрывая голос Ратибора, начал рождаться иной звук. Низкий, рокочущий бас, который она уже слышала в часовне.

«Зачем ты борешься, маленькая пряха?»— шептало где-то под кожей. —«Посмотри на него. Он — воин, его руки по локоть в крови. Он понимает силу удара лучше, чем силу созидания. Стань моей, и тебе не придется больше прятаться. Ты будешь не латать мир, а перекраивать его по своей воле».

— Он говорит со мной... — выдохнула Марица, прижимаясь лбом к холодному нагруднику Ратибора. — Хозяин. Он здесь, совсем рядом.

Князь Одоевский подошел к ним, придерживая раненое плечо. Его лицо за последние часы осунулось, став серым от потери крови, но глаза горели фанатичным блеском.

— Мы на святой земле, — глухо произнес он. — Камни монастыря уже близко, они щитом стоят против Нави. Хозяин бесится, потому что здесь его власть кончается. Ратибор, готовь коней. Если мы не поднимемся на плато до заката, тени заберут её прямо из твоих рук.

Они снова двинулись в путь. Тропа превратилась в узкий карниз над пропастью. С одной стороны — отвесная скала, поросшая сизым лишайником, с другой — бездна, из которой поднимался густой серый морок.

Ратибор ехал последним, прикрывая тыл. Он чувствовал, как его собственный шрам на плече, давно заживший и чистый, начинает поднывать. Не от проклятия — от сочувствия. Он понимал, через что проходит