Прядильщица туманов - Алиса Ливанова

тихо скрипнула. В келью вошел отец Варсонофий, а за его спиной, едва не задевая головой притолоку, замер Ратибор. Его лицо за одну ночь осунулось, но глаза горели такой отчаянной надеждой, что у Марицы перехватило дыхание.

— Живая... — выдохнул он, опускаясь на колени у её ложа.

— Живая, — Марица протянула руку и коснулась его щеки. Пальцы больше не обжигали холодом. — Я видела их, Ратибор. Видела Ненилу в той пустоте. Она звала меня за собой, хотела, чтобы я тоже стала тенью. Она злилась на мою мать, на наш род... Говорила, что мы могли спасти её сына, но не захотели.

Старец Варсонофий подошел к окну и тяжело оперся на посох.

— Ненила не понимала главного: Прядильщицы не властны над смертью, они лишь хранят жизнь. Её сын погиб, потому что лед был тонок, а людская злоба в тот год была велика. Она искала виноватых повсюду, кроме собственного сердца. И именно на эту пустоту в её душе пришел Хозяин.

Ратибор поднял голову, его взгляд стал жестким.

— Отец Варсонофий, ты сказал вчера, что Хозяин — это Древняя Обида. Но он говорил со мной голосом воеводы Волкова. Почему?

Старец долго молчал, вглядываясь в плывущие облака.

— Потому что кровь — не вода, Ратибор Васильевич. Пришла пора тебе самому себе признаться: воевода Волков не просто твой гонитель. Он — корень твоего рода. Ты ведь из Волчьих, как и он. Твой дед и его отец были родными братьями.

Марица вздрогнула, переводя взгляд на воеводу. Ратибор сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Я отрекся от этой фамилии, когда увидел, как он пытает людей в подвалах. Мой отец ушел от них с одной саблей в руках!

— Отречься можно от имени, но не от крови, — печально заметил старец. — Волков не просто чернокнижник. Он нашел способ будить ту самую Обиду, что спит в земле. Ему нужны были жертвы, чтобы открыть врата Нави и получить вечную власть. Староста Афанасий в Красном Долу был первой пробой.

— Но Трофим признался, что он убил Афанасия! — воскликнула Марица. — Он сказал, что толкнул его!

— Трофим сказал правду, но не всю, — Варсонофий повернулся к ним. — Он толкнул старика, и тот упал, лишившись чувств. В обычное время Афанасий бы отлежался и пришел в себя. Но земля в тот миг уже была отравлена волей Волкова. К неподвижному телу из Мертвой пади приползлоНечто. Оно не убило его сталью — оно выпило его жизнь через те самые раны, что оставил Трофим. Две дырочки на шее, о которых шепталась деревня... это были следы «зубов» Нави. Трофим открыл дверь своим грехом, а тьма лишь вошла в неё.

Ратибор медленно поднялся. Картина мира, прежде такая простая и ясная, рассыпалась прахом. Его собственный родич был тем чудовищем, что устроило засуху и убило праведного старика. Его собственный род был проклятием этой земли.

— Значит, Волков метил меня не только как свидетеля, — глухо произнес воевода. — Он хотел сделать меня частью своего ритуала. Кровь сородича... лучшая приманка для Нави.

— Именно, — кивнул старец. — И теперь, когда Марица очистила тебя и себя, он в ярости. Он потерял связь с тобой, но он знает, где мы.

Снаружи, со стороны монастырских стен, донесся приглушенный звук рожка. Но это был не зов Окула. Это был протяжный, воющий звук, от которого задрожали стекла в келье.

— Они здесь, — Ратибор перехватил саблю. — Мои сородичи пришли за долгом.

Марица встала с ложа, пошатываясь от слабости. Она взяла свое костяное веретено, которое лежало рядом на холстине.

— Ты не Волчий, Ратибор. Ты — тот, кто стоит на страже. И я буду стоять рядом с тобой.

Глава 31. Тень капюшона

Рассвет над монастырем вставал неохотно, пробиваясь сквозь густую пелену туч, которые плотными валами катились со стороны Мертвой пади. Ратибор стоял на восточной стене, опершись на холодные зубцы. Его плечо, освобожденное от проклятой метки, больше не горело, но на его месте осталось странное ощущение легкости, к которому он никак не мог привыкнуть. Казалось, вместе с болью из него вынули часть души, оставив звенящую пустоту.

Князь Одоевский подошел неслышно, приволакивая ногу. Он встал рядом, вглядываясь в подножие скалы, где туман лизал острые камни.

— Не ушли они, — хрипло произнес князь, указывая на едва заметные огоньки костров в низине. — Ночью подошло подкрепление. Я насчитал не менее пятидесяти коней. Для штурма такой крепости маловато, но для осады — в самый раз.

Ратибор прищурился. Среди синих кафтанов гвардии Волкова он заметил нечто чужеродное. У самого края леса замерла фигура на белом коне. Человек был закутан в тяжелый черный плащ, а его голову скрывал глубокий капюшон. Он не двигался, просто смотрел вверх, на монастырские стены.

Ратибор почувствовал, как шрам на плече внезапно запульсировал — не болью, а знакомым, мертвенным холодом. Память тела была вернее глаз. В Столице, в сыром подвале, когда этот человек склонялся над ним, воздух вокруг становился таким же тяжелым и спертым, как в ту ночь у колодца Ненилы. Тот же дух застоявшейся воды и тлена, который теперь, казалось, долетал до Ратибора даже сквозь утреннюю свежесть гор, принесенный не ветром, а самим проклятием.

— Это он, — Ратибор непроизвольно коснулся плеча. — Безымянный. Тот, кто ставил мне клеймо. Я кожей чую его присутствие. Он пришел закончить начатое.

В этот момент дверь, ведущая на стену, скрипнула. Марица шла к ним медленно, придерживаясь за шершавую кладку. На ней была простая холщовая рубаха, лицо казалось прозрачным, а белые шрамы на ладонях ярко выделялись на бледной коже.

— Тебе нельзя вставать, — Ратибор в два шага оказался рядом, подхватывая её.

— В тишине кельи я слышу его мысли, Ратибор, — она подняла на него глаза. Зелень её зрачков померкла, став серой. — Он зовет меня. Говорит, что я теперь «пустая». Что, вырвав его нить, я лишилась своей опоры.

Она протянула руки вперед и попыталась сделать привычное движение — подцепить пальцами воздух, сплести его в защитный узор. Но пальцы лишь бессильно дрогнули. Ни искорки, ни натяжения пространства.

— Ничего... — прошептала она, и в её голосе послышалась горькая растерянность. — Я больше не чувствую землю под ногами. Раньше я знала, как укрыть нас туманом, как отвести беду... А теперь я просто