Прядильщица туманов - Алиса Ливанова

обуза для тебя и твоих людей. Как мне теперь быть рядом, когда я ничем не могу помочь?

Ратибор крепко сжал её кисти.

— Ты уже сделала больше, чем любой воин. Ты вернула мне волю. Теперь мой черед держать щит. Пусть ты не чувствуешь нитей, но ты здесь, ты живая. А силу... земля не забирает дары навсегда, она лишь дает им отдохнуть после великой битвы.

— Они начнут к полудню, — Марица посмотрела вниз. — Безымянный не будет ломать ворота. Он будет ломать разум. Отец Варсонофий молится в храме, камни монастыря держат щит, но Безымянному нужна я. Он будет тянуть за те шрамы, что остались у нас обоих.

Одоевский хмуро посмотрел на воеводу.

— У нас десять стрельцов и пятеро моих гридней. Против пятидесяти одержимых и колдуна.

— Не прорвутся, — отрезал Ратибор. — Окул! Готовь котлы с дегтем! И стрелы в соль обмакните. Пусть Марица сегодня не прядет, но её знания — наша главная защита.

Марица прислонилась к плечу Ратибора. Она понимала, что впереди — самая долгая ночь в их жизни. Но даже будучи «пустой», она ощущала ту самую нить верности, что связывала их сильнее любой магии. Третий узел на её косе, о котором говорила мать, начал медленно теплеть, хотя сама она об этом еще не знала.

Глава 32. Морок на забрале

К полудню небо над монастырем окончательно выцвело, став похожим на старое, застиранное полотно. Ветер стих, и над скалой повисла такая тишина, что было слышно, как шуршит сухой лишайник под сапогами дозорных. У подножия горы войско Волкова пришло в движение. Они не кричали, не били в барабаны — серая масса всадников молча выстроилась в три ряда, и в этой немой решимости было нечто зловещее.

Ратибор стоял у зубцов, проверяя, легко ли ходит сабля в ножнах. Рядом Марица вглядывалась в фигуру Безымянного. Колдун сошел с коня и теперь стоял на плоском валуне, воздев руки к небу. Его черный плащ развевался, хотя внизу не было ни ветерка.

— Начинает... — прошептала Марица. Она по-прежнему не чувствовала в пальцах привычного покалывания силы, но её душа, привыкшая к «прядению», улавливала малейшие искажения в воздухе. — Ратибор, он плетет не туман. Он плетет кривду.

Первый удар пришел не стрелой и не камнем из порока. Внезапно по монастырскому двору пронесся ледяной вихрь, пахнущий застойной водой из колодца Ненилы. Стрельцы на стенах, до этого бодро переругивающиеся, вдруг замерли.

Окул, стоявший на южной башне, медленно обернулся к своим людям. Его лицо исказилось, глаза налились багровой мутью.

— Предатели... — прохрипел он, выхватывая саблю. — Вы не мои ребята! Вы литовские псы в наших кафтанах!

— Дядька Окул, ты чего? — молодой стрелец Игнатка попятился, вскидывая руки. — Это же я, свой!

Но Окул его не слышал. Для него, ослепленного мороком Безымянного, перед ним стоял враг. И не только для него. По всей стене началось страшное: ратные люди начали видеть друг в друге тех, кого боялись или ненавидели. Кто-то видел ляхов, кто-то — вурдалаков из Мертвой пади.

— Назад! — загремел голос Ратибора. Он бросился к Окулу, перехватывая его руку с саблей в паре вершков от горла Игнатки. — Окул, смотри на меня! Это я, твой воевода!

Десятник зарычал, пытаясь вырваться. Его сила, помноженная на безумие морока, была невероятной.

— Врешь, оборотень! Ратибор под Смоленском лег, а ты — тень его!

Марица видела, как оборона рушится на глазах. Если стрельцы начнут резать друг друга, монастырь падет без единого выстрела. Она бросилась в самую гущу людей. У неё не было магии, чтобы разогнать туман Безымянного, но у неё осталась память о том, как её мать успокаивала разошедшуюся бурю словами.

— Слушайте меня! — закричала она, вскакивая на каменный выступ, чтобы её видели все. — Не глазами смотрите, а сердцем! Вспомните, как мы делили последний хлеб в избе Гордея! Вспомните вкус воды, которую мы вместе вернули земле!

Гаркнул один из стрельцов, замахиваясь бердышом на товарища, но Марица подскочила к нему и, не побоявшись острого лезвия, прижала свои ладони к его вискам. Её белые шрамы на руках внезапно потеплели.

— Это я, Марица, — тихо, нараспев произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — Помнишь запах полыни? Помнишь, как я тебе рану на ноге заговаривала? Нет здесь врагов, только братья.

Стрелец замер. Тень, окутывавшая его лицо, начала медленно сползать, как грязная талая вода. Он моргнул, и в его глазах снова появилось человеческое выражение.

— Марица?.. — выдохнул он, опуская оружие.

Она переходила от одного к другому. Она не колдовала — она напоминала им о жизни, о тех простых вещах, которые морок не мог подменить. Её голос, чистый и звонкий, прорезал тяжелую хмарь Безымянного. Ратибор тем временем удерживал Окула, не давая тому натворить беды.

— Окул, старый ты волк! — Ратибор тряхнул десятника за плечи. — Глянь на шрам мой! Видишь? Он чист! Нет на мне больше Волчьего клейма!

Окул замер, вглядываясь в плечо воеводы сквозь дыру в кафтане. Вид ровного, белого рубца подействовал на него как ушат ледяной воды. Он шумно выдохнул и выронил саблю.

— Прости, батюшка... Затмение нашло... Будто гниль в уши залили.

Безымянный внизу, почувствовав, что его первая атака захлебнулась, яростно взмахнул руками. Из-за леса вылетели первые настоящие стрелы — наконечники их горели ядовитым зеленым огнем.

— К бою! — скомандовал Ратибор, поднимая Марицу с колен. — Окул, к котлам! Игнатка, стрелы с солью — на стену!

Марица привалилась к зубцам, чувствуя, что силы её на исходе. Её руки, которыми она только что касалась стрельцов, гудели. Она посмотрела на свои ладони и увидела, что белые шрамы начали светиться ровным, мягким светом. Магия не ушла — она просто сменила источник. Раньше она брала её из тумана, а теперь — из той верности, которую она только что спасла в этих людях.

— Они лезут! — крикнул Одоевский, указывая вниз.

Одержимые гвардейцы Волкова начали подъем по отвесной скале. Они двигались не как люди, а как пауки, цепляясь за малейшие выступы камня когтистыми руками. Их шлемы были откинуты, обнажая серые, лишенные эмоций лица.

Ратибор обнажил саблю.

— Ну что ж, родичи... — процедил он. — Посмотрим, чья кровь в нашем роду крепче.

Глава 33. Лязг и пепел

Первый одержимый перевалил