Никому не говори - Марина Зимняя

наблюдение. Запах пыли витающий в воздухе, луч заходящего солнца пробегающий по стене, собственное прерывистое дыхание. Мир сужается до этих деталей и до темной полосы с блестящей на конце пряжкой.

Взмах. Удар.

Удар обрушивается на меня жгучей, пульсирующей болью. Инстинктивно прикрываю лицо руками, сжимаясь в комок. Тяжелая пряжка рвет кожу на тыльной стороне ладони, это могла быть моя щека. Горло сжалось выдав лишь приглушенный хрип. Второй удар приходится по плечу… Падаю на пол поджимая ноги, сворачиваюсь в клубок. Я не буду просить у него пощады… У меня больше нет отца.

Я чувствую лишь жгучий стыд за свою беспомощность и жжение на коже. Мне гораздо больнее от унижения, которое я пережила, нежели от физической боли.

— Дети, что же вы творите? — раскачиваясь из стороны с сторону сидя на кровати Гера, стонет мама.

Брат спит, отвернувшись лицом к стене. Я разглядываю в зеркале свое преображение. Первой мыслью было уйти из дома. Просто схватить первые попавшиеся вещи и уйти в никуда. Сейчас из дома ушел отец. Могу ли я надеяться, что сделал он это на всегда? Вряд ли…

Осторожно касаюсь пальцами рассечённой скулы. Под глазом уже наливается синяк.

Входная вверь хлопает. Отец вихрем залетает в комнату.

— Поехали, — хватает меня за руку, но застывает взглядом на моем лице. Лицо отца каменеет, мышцы челюсти напрягаются.

— Что… красивая? — вырываю руку, делая шаг назад. — Никогда! Никогда, слышишь⁈ Не смей больше прикасаться ко мне! Не смей меня трогать! Больше я такого не стерплю, в следующий раз я тебе отвечу и тебе вряд ли понравится мой ответ, — чеканю каждое слово глядя ему в глаза.

— Из лука пристрелишь? — цедит сквозь зубы.

— Нет, — отворачиваюсь к зеркалу, — побои сниму.

— Это не мои дети! — вопит отец на кухне. Они снова сцепились с мамой, причем мама в кой то веки встала на нашу сторону. — Мои дети не могут себя так вести! Один наркоман, по другой колония плачет! Это все твое воспитание!!

— А твое воспитание тогда где⁈

Ложусь позади Германа, обнимаю брата, утыкаясь лицом между его лопаток. Он дышит прерывисто и беспокойно, мне хочется погладить его по голове, но я лишь крепче прижимаюсь к нему стараясь согреть его дрожащее тело.

Не буду я ни перед кем извиняться, а крыса Мухина мне за это ответит. Тварь!

Глава 12

Мне казалось, что страшнее того, что случилось со мной после того жуткого вечера, уже ничего не случится. Как же сильно я ошибалась. Я никогда не прощу отцу ни ту порку, ни унижения прилюдных извинений перед Мурзой и Волькой. Все это было как во сне. Поверить не могу, что он заставил меня это сделать. Он просто меня сломал. Сломал, как и мой лук вместе с моими стрелами, полностью уничтожив мою жизнь.

— Я не пойду ни в какую школу! Что за бред⁈ — с грохотом ставлю на стол чашку с чаем. Он расплескивается через край, оставляя на столе темную лужу. — Я не собираюсь поступать ни в какой университет. Я вообще не собираюсь больше учиться!

Мы как образцово показательная семья завтракаем все вместе. Жаль, что от семьи здесь ничего не осталось, одна лишь оболочка. Мама снова пересолила кашу, такое ощущение, что она вообще не с нами, ее приступы обострились и повторяются чаще обычного. На прошлой неделе было два, а на позапрошлой четыре.

Герман теперь похож на гуманоида. Его только две недели назад, как выписали из больницы. Он сильно похудел, осунулся, почти не разговаривает и не выходит из своей комнаты. Отец перевел его на заочное обучение, теперь ему незачем покидать квартиру в принципе.

Я тоже просидела все лето взаперти. Мне больше некуда ходить. Спасибо моему дорогому папочке. Он не пожалел свою дочь и ославил ее на весь город так, что теперь даже то к чему я не причастна вешают на меня.

Кто поджог заброшенные склады на окраине города? Я! Кто ж еще⁈

Кто изрисовал стену детской поликлиники похабными изображениями и надписями? Тоже я. Во мне же с рождения живет художник, который рвется из меня наружу при любом удобном случае и нет бы рисовать как все нормальные дети, в рисовальных кружках на акварельной бумаге, я рисую там, где меня накроет вдохновение. Вот свежевыкрашенная стена поликлиники, находящейся по соседству с нашим домом подвернулась. Чем не холст?

Голиков повесил свою выходку на меня и все поверили. В первую очередь поверил отец, ведь он обнаружил в моей комнате толстовку, перепачканную черной краской и не важно, что эта черная краска закрасила красную. Факт остаётся фактом. Я даже возражать не стала.

Кто два года назад битой разгромил старую девятку, припаркованную рядом с гаражами? Ее хозяин попал в больницу и больше полугода не мог забрать свою машину, а когда пришел за ней, забирать пришлось просто груду металлолома. Вот здесь не я. Но по моей наводке. Это ж тоже случилось в нашем районе, а того, кто это сделал так и не нашли.

Все это дошло уже до какого-то абсурда, что еще немного и мной начнут пугать детей, позабыв о наскучившем всем бабайке. «Не будешь делать уроки, придет Джерри с луком и поставит тебе на голову яблоко. Не будешь нормально кушать, с тобой случится тоже самое. Будешь плохо себя вести, вспоминай Джерри и то, что случилось с ней, после ее выходок.»

Из истории с Волькой раздули такую бучу, я даже стала героиней пабликов местных СМИ, просто чудо какое-то, что это не распространилось шире. И мне не пришлось сидеть на диванчике в каком-нибудь «Пусть говорят» и доказывать всем свою правоту. Я и сама понимаю, что не права. Но признаваться в этом не собираюсь. Я поступила так, как поступила. Все! Нечего больше обсуждать!

— Ты будешь делать то, что я тебе говорю, — отец закидывает в рот кусок омлета, жует. На меня не смотрит, смотрит в телефон, одновременно с едой пролистывая новостную ленту. — Если я сказал, что ты должна окончить одиннадцать классов, значит ты их окончишь, — отпивает кофе, поднимает на меня глаза. — Я не буду содержать дармоедку. Окончишь школу, поступишь в университет, получишь образование и вперед на вольные хлеба! Дальше я умываю руки. Но до тех пор, пока ты на моем полном содержании ты будешь меня слушаться. Вам было дано достаточно свободы и что из этого вышло? — смотрит мне в глаза пристально.

— Если ты забыл, меня исключили из школы, — складываю на