Души моей палач - Ульяна Соболева

затылок, направляю. Она пытается отстраниться, но я держу крепко, толкаюсь глубже. Она давится, слёзы текут сильнее, но я не останавливаюсь.

— Дыши носом, — приказываю грубо. — И не смей сопротивляться.

Заставляю её работать ртом медленно, унизительно, наслаждаясь каждым мгновением её подчинения. Она плачет, задыхается, но продолжает — знает, что будет хуже, если не повинуется.

— Смотри на меня, — требую. — Хочу видеть глаза, когда принимаешь член своего господина.

Она поднимает взгляд — мокрые ресницы, красные глаза, покорность, смешанная с ненавистью.

Наконец-то. Наконец-то она поняла своё место.

Ускоряю ритм, держу её голову крепче. Она больше не сопротивляется — просто позволяет мне использовать её рот как игрушку.

— Вот так, хорошая сука, — шепчу с наслаждением. — Теперь ты знаешь, для чего нужен твой лживый язык.

Когда чувствую приближение пика, толкаюсь глубже, и она задыхается сильнее.

— Проглоти всё, — приказываю. — До последней капли.

Кончаю ей в горло, держа голову так, чтобы не могла отстраниться. Она давится, пытается оттолкнуться, но я не отпускаю, пока не кончу полностью.

Когда отпускаю, она падает вперёд, кашляет, задыхается. По лицу течёт смесь слёз и слюны.

— Проглоти, — повторяю холодно. — Всё до капли.

Она повинуется, и я вижу, как ей тошно. Прекрасно.

— Встань, — говорю, застёгивая одежду. — И приведи себя в порядок.

Она поднимается на дрожащих ногах, вытирает лицо дрожащими руками.

— Теперь ты помнишь, кто ты такая? — спрашиваю равнодушно.

Она кивает, не поднимая глаз.

— Говори вслух.

— Я... я ваша служанка, — шепчет хрипло.

— И?

— И должна... повиноваться всем вашим желаниям.

— Отлично. — Поворачиваюсь к окну, словно ничего не произошло. — Убирайся. Завтра в то же время. И помни — если ещё раз вздумаешь отказывать мне в чём-либо, я позову всю стражу. Пусть каждый солдат во дворце попробует, на что способен рот бывшей принцессы.

Угроза действует как удар. Она бледнеет ещё сильнее, кивает и, шатаясь, идёт к двери.

Выходит, не сказав больше ни слова.

Эпиграф:瘾如毒药，越饮越渴，明知是毒仍甘之如饴

"Зависимость как яд — чем больше пьёшь, тем больше жаждешь, знаешь что яд, но сладок как мёд"

Древняя китайская мудрость о природе зависимости. В даосской философии считается, что самые опасные зависимости — не от веществ, а от эмоций и ощущений. Тот, кто узнал вкус истинной близости после долгих лет одиночества, уже не может жить без неё, даже если понимает разрушительность такой потребности.

Глава 11

Глава 10: 往昔之音 (Голос из прошлого)

破碎的心仍能歌唱，因为歌声比痛苦更强大

"Разбитое сердце всё ещё может петь, ибо песня сильнее боли"

Покои для прислуги, поздняя ночь

Ли Яньхуа

Я сижу на краю узкой кровати и дрожу.

Прошло четыре часа с того момента, как я вышла из его покоев. Четыре часа, а вкус унижения всё ещё жжёт горло. Я полоскала рот холодной водой, чистила зубы песком, но ничего не помогает. Словно позор въелся в саму плоть.

Он сломал меня.

Руки трясутся, когда касаюсь горла. Там ещё болит — от того, как он заставлял меня принимать его глубже, как держал за волосы, не давая отстраниться. Слёзы снова подступают к глазам, но я заставляю их остановиться.

Довольно слёз. Довольно слабости.

За окном луна висит в небе как холодный глаз, наблюдающий за моими страданиями. Тишина дворца давит на плечи. Все спят — слуги, охранники, придворные. Все, кроме меня.

И, возможно, кроме него.

Встаю, подхожу к окну. В дальнем крыле дворца, в его покоях, горит одинокая свеча. Он не спит. Как и я.

О чём думает? Наслаждается тем, что сделал? Или...

Нет. Не стоит тешить себя иллюзиями. Для него это была просто демонстрация власти. Способ поставить дерзкую служанку на место.

А для меня?

Для меня это была смерть. Смерть последних остатков надежды на то, что между нами может быть что-то большее, чем отношения господина и рабыни.

Прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Боль в груди такая острая, что хочется кричать. Но вместо крика из горла вырывается звук — тихий, почти неслышный.

Мелодия.

Не знаю откуда она берётся. Может быть, из глубин памяти Арины Волковой. Может быть, из души Ли Яньхуа. А может быть, из того места, где две души слились в одну.

"В тёмной комнате одна,

Слёзы капают до дна,

Боль в груди как острый нож,

Что на смерть саму похож..."

Пою тихо, едва слышно. Не для него — для себя. Чтобы заглушить боль, чтобы найти хоть немного покоя в этом холодном мире.

"Унижение как яд

Растекается назад,

Но душа ещё жива,

Хоть забрал он все права..."

Слова рождаются сами собой, мелодия плывёт в ночной тишине. И впервые за часы я чувствую что-то, кроме боли. Облегчение. Словно музыка вымывает грязь из души.

Вот кто я на самом деле. Не служанка. Не игрушка. Певица.

Певица, которую не смогли сломать ни смерть, ни предательство, ни унижение.

Пою дольше, позволяя голосу окрепнуть:

"Демон думает, что злом

Можно сердце взять в полон,

Но забыл он об одном —

Песнь сильнее, чем излом..."

И вдруг понимаю — он слушает.

Не знаю как, но чувствую это всей кожей. Его присутствие где-то во тьме, его внимание, направленное на мой голос. Может быть, стоит у своего окна, как и я у своего. Может быть, цепляется за каждую ноту, как я цеплялась за его музыку.

Пусть слушает.

Пою громче, не скрываясь:

"Золотые глаза лгут,

Что не знают, что зовут,

Но за ледяной стеной

Бьётся сердце неземной..."

Голос звенит в ночи, отражается от стен дворца, разносится по коридорам. Кому-то из слуг это может не понравиться, но мне всё равно. Сейчас я не служанка принца Лэн Цзюе.

Я Арина Волкова, международная певица.

И я пою для того, кто разбил мне сердце.

"Можешь тело растоптать,

Можешь душу унижать,

Но не сможешь отнимать

То, что Бог хотел мне дать..."

Мелодия становится сильнее, увереннее. В ней больше нет только боли. Есть вызов. Есть гордость. Есть что-то неукротимое, что не смог сломать даже он.

"Я останусь, кто есть я,

Пусть судьба моя крива,

Голос мой звучать не смеет,

Но душа моя живее..."

Заканчиваю на высокой ноте, которая парит в воздухе долгие секунды. Тишина после песни кажется оглушительной.

И в этой тишине слышу