Духовка Сильвии Плат. Дилогия - Юстис Рей

– Я всегда видела тебя.

Он касается носом моей щеки, вбирает мой запах.

– Я оставил бы сан ради тебя, Флоренс Вёрстайл, потому что ты важнее Бога. Ты важнее всего, что у меня есть. Я…

Я закрываю его рот поцелуем. Если он скажет это, пути назад не будет. Но, когда солнце встанет из-за горизонта, мне понадобится путь отхода. Он тоже это знает, поэтому не пытается закончить фразу. Закрываю глаза и растворяюсь в его прикосновениях и поцелуях – растворяюсь в нем. В эту ночь он впервые за много лет не будет одинок. И я тоже.

Сегодня все будет иначе.

20

Я кидаю быстрый взгляд на огонь, а после возвращаюсь к шахматной доске. Никак не соберусь с мыслями – передо мной сидит чертов греческий бог, и мерцающее пламя подчеркивает каждую линию, каждый изгиб его стройного тела.

– Надень рубашку! Я не в силах сосредоточиться.

В стальных глазах пляшет огонь.

– С радостью, но она на тебе.

– Я раскусила твой стратегический ход.

Тянусь к доске и передвигаю пешку на две клетки вперед.

– Злишься на меня? – спрашивает он.

– За секс?

Его губы едва уловимо трогает улыбка.

– За то, что я выигрываю.

– Немного.

– Это последняя партия. Завтра, точнее, уже сегодня, у меня много дел, в том числе несколько исповедей.

– Надеюсь, у преподобного найдется время и для меня. Она мне тоже понадобится.

Он делает ход конем.

– Ты можешь рассказать сейчас, если хочешь.

Я выпрямляюсь и выдыхаю, застегиваю верхнюю пуговицу рубашки. Кеннел серьезно смотрит на меня. И хотя на нем только брюки и ничего больше, я знаю, что мужчина исчезает, и теперь я сижу перед священником – бесполая добродетель.

– Надеюсь, Господь смилуется надо мной, грешницей.

– Не две ли малые птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего[95].

– Благословите меня, отец, ибо я согрешила. – Я закрываю глаза на несколько секунд, но успеваю уловить его недовольную гримасу. – С чего же начать?.. Я отлынивала от работы в женском доме. Специально заправляла нить в машинку неправильно. Когда Тэрн приходила, она так злилась. Ее гнев веселит меня – не удержаться. – Затихаю. – Я вышла замуж за человека, которого не люблю как мужчину, и он не любит меня как женщину, но я поклялась в обратном Господу Богу.

Его лицо – непроницаемая маска.

– А ты времени зря не теряла. Что еще?

– Я пришла в дом священника, соблазнила его и вынудила заняться со мной любовью.

Это признание приводит его в оцепенение. Произнесенное вслух, оно воспринимается иначе.

– Что еще?

В его голосе слышится ожидание. Он знает, есть нечто большее, в чем трудно признаться.

– Я могу довериться тебе?

– Ты знаешь, что можешь.

– Мы с Нилом делаем что-то очень хорошее, но опасное. Если все пойдет прахом, если что-то случится, ты поможешь нам скрыть это?

– Что именно вы делаете?

– Книги. Мы читаем их. И дети. Мы учим их.

– Плохому?

– По мнению Йенса, да.

– Значит, он был прав, когда подозревал Прикли?

– Похоже, что так. Так ты поможешь нам?

– Я сделаю все, что в моих силах. Я всегда делаю все, что в моих силах. Но ты тоже должна кое-что пообещать.

– Что именно?

– Если все вскроется, ты не станешь брать вину на себя. Слышишь? Ты сделаешь вид, что ничего не знала, а я сделаю вид, что поверю тебе. Ты не станешь вмешиваться. Только так я смогу защитить тебя от города.

– Кто же защитит Нила?

– Это он втянул тебя в это.

– Я была не прочь втянуться.

– Обещай мне. – Это приказ, суровый и решительный.

– Обещаю.

Его глаза устрашающе сверкают. Он не верит мне, я и сама себе не верю.

– Что-то еще?

– Да, я солгала. Когда ты спросил, кого из вас я вижу… Я видела тебя. Но его я тоже видела. Я помню о нем и буду помнить до конца своих дней, но я наконец позволила себе хотеть тебя и получить. И я ни о чем не жалею. Если бы эта ночь повторилась снова, я сделала бы то же самое, и, если у меня будет такая возможность опять, я сделаю то же самое.

Кеннел пристально изучает меня в свете камина. Сердце разрывается от мысли, что этой ночью я могла причинить ему боль, что я могла причинить ему вред. На миг он опускает взгляд на доску. Передвигает своего черного ферзя – шах и мат.

– Я тоже ни о чем не жалею, Флоренс.

Желудок скручивает. Я встаю на колени и приближаюсь к нему. Беру его лицо в свои руки.

– Я не успел отпустить тебе грехи.

– Я готова совершить следующие…

Я запускаю руки в его волосы, прижимаюсь своим лбом к его.

– Только знай, что в шахматах я хороша и в следующий раз заставлю тебя надеть рубашку и надеру тебе задницу.

– Не сомневаюсь.

Я укладываю его на спину и сажусь сверху.

– Давай сыграем в игру. Я буду задавать вопросы и, если ты ответишь правдиво, поцелую тебя.

– Куда?

– Куда захочешь.

– Ладно.

– Во сколько лет ты впервые поцеловался?

– В шестнадцать.

– Ложь!

– Почему?

– Слишком поздно. Для тебя.

– За кого ты меня принимаешь? Я рос скромным юношей, и это был серьезный шаг для меня.

– И как ее звали?

– Это уже второй вопрос. – Он тычет в свою правую щеку, и я целую ее.

– Ну так как?

– Кажется, Дженни.

– Кажется, – усмехаюсь. – Серьезный шаг, говоришь?

– Мне не очень понравилось. Мы не знали, что делаем.

Я целую его в подбородок.

– Когда у тебя день рождения?

– Десятого февраля.

– Я поздравлю тебя, если… – Мне не нужно продолжать, мы оба знаем, что можем не дожить до февраля.

– Ты меня поздравишь, – решительно говорит он. Я хочу в это верить.

Он касается указательным пальцем своей ключицы, и я целую ее и провожу по ней языком. Он вздрагивает подо мной, закрывает глаза и сглатывает.

– Ладно, следующий вопрос. Кем бы ты стал, если бы не поступил в семинарию?

– Попробовал бы на следующий год.

– Хорошо, переформулируем. Кем бы ты стал, если бы священников не существовало?

– Кардиналом при Папе? – улыбается он. – Ладно, Флоренс, я понял. Наверное, учителем.

– Учителем чего?

Он указывает на грудь, и я целую.

– Музыки.

– Музыки? Ты играешь?

– Да, Флоренс, я играю. Играл очень долгое время.

– На чем же, кроме моего терпения?

– На пианино.

– Почему ты никогда не играешь тут?

– Знаю, что не захочу