Духовка Сильвии Плат. Дилогия - Юстис Рей

Я спускаюсь ниже. Целую в грудь, в живот и в низ живота.

– Сколько языков ты знаешь?

– Четыре.

– А Ленни говорит, что пять.

– Леонард очень умный юноша, но во всем, что касается меня, он предпочитает прибегать к умышленному невежеству. Он посчитал английский.

– Почему ты зовешь его Леонард?

– Потому что однажды он должен им стать, если хочет быть священником.

– Друзья зовут его Ленни.

– Мы не друзья. Я его наставник. – Он выдыхает. – Как меня только ни называли за тридцать три года: Кенни, Кен, Нел. Все перекраивали меня на свой лад, но я ничто из этого. Сан – это бремя и ответственность. Священник должен обеими ногами стоять на земле, быть сильным в те времена, когда все остальные слабы, не сомневаться – прежде всего в том, кто он есть. И для этого ему, помимо прочего, нужно имя.

– Но разве Леонард не прав? Ты говоришь по-английски.

– То, что достается без усилий, не считается.

– Какие еще языки ты знаешь?

Он выжидающе смотрит на меня. Улыбаясь, я прикусываю его плечо и касаюсь губами.

– Латынь, итальянский, французский и ирландский.

– Ирландский?

– Мои бабушка и дедушка часто говорили на нем, пока мы жили вместе, я успел нахвататься. И, несмотря ни на что, я учил его позже, уже сам. Мне нравится, как он звучит.

– Скажи мне что-нибудь на ирландском.

– Is breá liom tú chomh mór sin go gortaíonn sé mé.

– Мне лучше не знать, что это значит.

– Ты уже знаешь.

Я дарю ему нежный, почти невесомый поцелуй в губы.

– Есть что-то такое в этом мире, чего ты не умеешь?

Он смеется таким опьяняющим открытым смехом, что я едва сдерживаюсь, чтобы не закрыть его рот долгим поцелуем.

– Много чего. Я не умею плавать и ездить на велосипеде, не разбираюсь в моде, отвратительно готовлю и – никому не говори – я ужасен в технике.

– В технике?

– Компьютеры, планшеты, телефоны. Я совершенно ничего в этом не понимаю. Единственная машина, с которой мне удалось подружиться, – «Шевроле Камаро», и то только потому, что ей больше полувека и я вынужден ездить на ней уже пять лет.

– Откуда она у тебя?

– Йенс отдал ее мне. Хотел, чтобы я выезжал в город.

– Вербовал новых членов для общины?

Он кивает. Я поднимаю его руку и целую ладонь.

– Что ты подумал, когда впервые услышал мой голос в трубке?

– Что он довольно мягкий. Я представлял его иначе. И тебя тоже.

– Выше?

– В том числе.

Я целую его в шею, ощущая, как бьется пульс.

– Как же?

– Учитывая, что я знал, мне казалось, ты более… жесткая.

– Ты даже не представляешь, насколько жесткой я могу быть.

Я кусаю его за мочку уха.

– Если ты не заметил, я напрашиваюсь на комплименты.

– Я заметил.

– Тогда ответь, что ты подумал, когда увидел меня впервые?

Выражение его лица становится блаженным, одухотворенным.

– Какая прекрасная разбитая душа.

– Ложь.

– Нет. Я увидел это в твоих глазах. Тебя всегда выдают глаза, как и всех хороших людей. Но еще ни у кого я не видел таких прекрасных глаз, как у тебя, Флоренс Вёрстайл.

Я спускаюсь ниже, оттягиваю его брюки и провожу языком внизу живота. По его телу пробегает дрожь, он запрокидывает голову, и из горла вырывается приглушенный стон. Ничто иное не отзывается во мне сильнее, чем этот звук, его прикрытые глаза, вздымающаяся грудь. Вот так просто я делаю этого сурового и холодного, как зимняя ночь, мужчину таким уязвимым, таким податливым, таким… слабым.

– Пытаешься усыпить мою бдительность? – хрипит он.

– А она тебе нужна?

– С тобой? Всегда.

Я прищуриваюсь.

– Какая твоя любимая поза в сексе?

– Я католический священник, Флоренс. Очевидно раком. Причем я всегда внизу.

Его смех разливается по мне теплом. Когда он затихает, я упираюсь подбородком ему в грудь, глядя в глаза. Он заправляет прядь мне за ухо.

– Это было преступлением, – шепчу я.

– Что?

– Делать тебя священником.

Он невесело усмехается.

– Можешь не верить, но все эти годы я нечасто думал о сексе.

– И даже в период твоей темной стороны?

– Особенно в тот период. Моя темная сторона не требовала секса или романтической привязанности, она хотела рабского повиновения, власти над их душами и насилия над их телами. Мне нравилось приносить им боль – не удовольствие. Я был не способен на секс, ведь он одна из форм проявления любви или попытка ее получить. Я желал лишь насилия. Но после случая, о котором я тебе рассказывал, я запер это внутри себя, подавил – и это правильно. Теперь я поступаю правильно. После встречи с тобой я все чаще об этом думаю.

– О насилии?

– О сексе.

– После встречи со мной, значит? А говоришь про прекрасную душу.

– Ты спросила про первую мысль. Не вторую.

Я дарю ему невинный поцелуй в лоб.

– И какая же была вторая?

– Я представил, как приглашаю тебя в свой кабинет и усаживаю на стол, а потом раздвигаю твои ноги и целую там, пока ты не начинаешь кричать и умолять меня. Потом я несу тебя к алтарю и беру у подножия креста на глазах у всех святых и самого Иисуса Христа. Я говорю им, что ты моя. Они верят.

Это признание – первобытное и животное – он произносит как молитву, и я на миг теряюсь, перестаю дышать. Вот так просто он делает меня уязвимой, податливой и слабой.

– Как жаль, что тебе не хватило смелости это сделать.

– Смелость здесь ни при чем.

– Твои обеты?

– Я нарушил их. И тебе даже не пришлось умолять. Дело не в этом.

– В чем же?

– Я не хочу подвергать тебя опасности.

– Да, именно поэтому ты скажешь, что мне пора идти. Пока не рассвело.

– Скажу. Через полчаса. – Он приподнимается на локтях, запускает руку в мои волосы. – Еще поцелуй… Еще немного, Флоренс.

– Решил отыграться на мне за все пятнадцать лет?

– Не притворяйся, что тебе это не нравится. К тому же я прошу ради тебя, не ради секса.

– Не ради секса? – картинно возмущаюсь я. – Ну это просто оскорбление!

Я пытаюсь встать, но он притягивает меня обратно. Огонь в камине гаснет. Бледный свет луны освещает комнату. Он проводит по моей щеке, берет мою руку и целует ладонь, касается губами кончиков пальцев – меня словно пронзает чем-то острым.

– Флоренс…

– Да?

Он шепчет мое имя снова и снова, как молитву, и расстегивает пуговицу на рубашке. Еще одну и еще. Глаза изучают меня так, будто видят впервые. Чистое