Неисправная Анна. Книга 1 - Тата Алатова

— Кто? — изумляется Прохоров.

А Анна совсем не изумляется. Чего-то такого она и ожидала от рассерженного начальника. Ну конечно же, почему не отправить механика в морг! Там ей самое место.

— Барышня не в кофейню работать пришла, — улыбается Голубев. — Лучше бы ей побыстрее привыкнуть к мертвецам, не ровен час Григорий Сергеевич ее дернет на новое место преступления, а там ведь всякое бывает. Нюхательных солей при себе не держим.

— От и мстительный ты, Степаныч, — сокрушается Прохоров. — Подумаешь, взял твоего сотрудника без спросу! Так ведь еще год будешь нудить.

Архаров поднимает голову от отчета, но смотрит исключительно на неприятного Лыкова.

— Борис Борисович, — говорит он, — погодите с заключением. Все данные по делу — ко мне на стол. Утренняя сводка у кого?

— Вот, — Бардасов ловко протягивает ему журнал. — Я возьму кредитные автоматоны на Лебяжьем. Сейчас же с Петей туда отправимся…

***

К обеду Анна чинит определитель, доедает последнюю половинку краюхи хлеба, стоя в закутке между мастерской и кладовкой, надевает пальто и спрашивает у дежурного жандарма Сёмы, как пройти в морг.

Ответ ей очень не нравится: до Второй барачной больницы тащиться минут двадцать, а то и больше, а пальто теперь совсем плохо греет, осень лютует в северном городе.

Анна сворачивает с официальной Офицерской на шумную Садовую, где грохочут тяжелые пар-экипажи, лязгают цепи механических конок, разночинный народ — чиновники, торговцы, городовые, приказчики — несется, как на пожар. Юрко уворачиваясь от чужих локтей, она очень торопится, изо рта вырывается пар, и даже мертвецкая теперь кажется приятным местечком, если только ей плеснут там кипятка.

Полицейский морг ютится в одноэтажной пристройке к больнице, Анна находит дорого легко, просто следует за рельсами для трупной тележки. Цинковая табличка гласит: «Судебно-медицинский патологический кабинет. Прием тел для экспертизы с 9 до 15 час.».

Ну надо же, даже для покойников существуют правила!

Приходится приложить усилие, чтобы толкнуть тяжелую дверь. И сразу едва не сшибает удушливым приторно-сладким запахом с примесью гниения и химической едкости, от которой тут же начинает свербеть в носу и горле.

В тусклом свете электрических ламп Анна осторожно идет узким коридором под монотонное шипение паровых труб, бегущих вдоль стен. Откуда-то доносится пение, она разбирает мелодию романса «Я встретил вас — и всё былое», отчего на душе становится чуть спокойнее. Двигаясь на голос, она попадает в просторную комнату, заставленную полками с ретортами, склянками и колбами. Возле стола стоит невысокий, круглый, совершенно седой мужчина лет этак шестидесяти. Старомодные бакенбарды придают ему сходство с благодушным трактирщиком старой закалки. Он медленно, капля за каплей, добавляет в янтарную жидкость (коньяк?) реактив из пипетки, внимательно наблюдая за изменением цвета.

— Как поздней осени порою бывают дни, бывает час, когда повеет вдруг весною и что-то встрепенется в нас… — допевает он с душой, а потом сообщает сам себе: — Нет-нет, ваше высокоблагородие, цикуты здесь не будет… А вот мышьячок… мышьячок, голубчик, сейчас мы тебя и вычислим… — после чего капает реактивом в пробирку. Жидкость остается чистой, без помутнений. — И мышьячок, видать, в отпуске…

Он проводит еще несколько тестов, кивает одобрительно, затем, отложив пипетку, с деловым видом достает из ящика стола граненый стакан, щедро наливает туда коньяка из початой бутылки и одним уверенным движением опрокидывает её в себя.

— М-да… — выдыхает он с наслаждением, закусывая соленым огурцом с блюдечка. — Весенний букет, нотки дуба… Вполне себе.

Тут он замечает наконец Анну, и, ни капли не смущаясь, расплывается в улыбке:

— Чем могу служить?

Она, онемевшая от увиденной сцены, торопливо нащупывает в кармане служебный пропуск, искренне надеясь что он поможет ей просочиться в этот уютный мир, где поют романсы и не относятся к ней как к прокаженной.

— Младший механик Аристова, — читает мужчина, потом хмурится, потом поднимает ясный взгляд. — Как же, как же, — восклицает он, — я вас прекрасно помню. Громкое вышло дело!

— Громкое, — неохотно соглашается Анна, удрученная тем, что пропуск не помог. Она снова не сотрудник, а всего лишь преступница.

— Наум Матвеевич Озеров, — безмятежно представляется мужчина, — местный патологоанатом. М-да, — огорчается он, разглядывая ее. — Прежде у вас были такие очаровательные пухлые щечки… Вы, кажется, совсем замерзли. Чаю или коньяка?

— Чаю, — радуется Анна.

Он отворачивается к закутку, где стоит чайник, рассуждает:

— Вот уж неисповедимы пути… Как же вас, Анечка, занесло к Архарову?

— Да ведь после возвращения мне и идти-то некуда, — она садится за стол, поближе к теплой трубе, греет руки, отогревается вся. Давно ей не встречался человек, с которым действительно хочется разговаривать.

— Главное, что вернулись, — глубокомысленно отвечает Озеров. — Немногим удается. Каторга ведь она беспощадна, если и выживешь, то перемолешься…

— Я отбывала на навигационной станции «Крайняя Северная», — объясняет Анна. — Это побережье Карского моря. Важный казенный пост, полная изоляция от мира. Кроме меня там был только старик-шифровальщик, осужденный за растрату. Раз в несколько месяцев дежурные суда привозили нам депеши и провизию, зимой всё доставляли ездовыми собаками.

— Повезло, — Озеров ставит перед ней кружку со сколотыми краями и трещинами, зато горячим крепким чаем внутри. — У меня есть котлетки, но пока не предлагаю. Вы, полагаю, по делу пришли… Как вы вообще переносите покойников, Анечка?

— На этапе, Наум Матвеевич, покойников не хоронили, — ровно отвечает Анна, не позволяя себе думать о долгой и невыносимой дороге от Петербурга до станции. Полгода ада! — Их сгружали в сарай или просто в канаву у пересыльного пункта и оставляли. Лежат себе, ждут, пока наберется партия. — Она делает глоток обжигающего чая, чувствуя, как жар растекается по груди. Все уже прошло, все миновало. — Поэтому предлагайте свои котлетки, я нынче не брезгливая и не гордая.

Он тихо смеется и вдруг гладит ее по волосам. Анна вспоминает дедушку — не отцовского, строгого, а маминого, ласкового. Едва не подставляется под теплую ладонь, но в последнее мгновение одергивается, опускает ресницы.

— Разогрею, — Озеров снова отходит к кухонному закутку, шуршит бумажной оберткой.

— Так что Виктор Степанович Голубев очень просчитался, когда решил, что наказывает меня моргом, — с усмешкой заключает Анна.

— Голубев добрейшей души человек, только совершенно разбит из-за Васьки. Вы, Анечка, не берите к сердцу, он ведь один сына поднимал, всю душу вложил. А тут такая глупость, и нате вам: пять лет! Ваш-то батюшка, поди, тоже все эти годы места себе не находил. Зато хоть теперь спит спокойно…

Он оглядывается, подмечает, как каменеет лицо Анны, вздыхает.

— Неужели так и не повинились перед ним? Как непереносимо жестока молодость.

— Голубев отправил меня еще раз осмотреть Соловьеву.