Четыре дороги домой - Лебрута алей Ла

— Вот именно. Ты встретил Лию — и приручил. Встретил Марину — приручил. Айно — приручил. Этери — приручил. Четыре женщины — четыре приручения. Как будто ты собираешь зоопарк, а не строишь жизнь.

— Я их люблю.

— Любишь — или коллекционируешь?

Молчу.

Потому что не знаю ответа.

Или — знаю, но боюсь произнести.

— Курица, — продолжает медведь, — честнее тебя. Она видит чужое — и атакует. Ты видишь чужое — и тащишь в свою берлогу. Не потому что нужно. Потому что страшно оставить снаружи. Вдруг пригодится. Вдруг понадобится. Вдруг без этого — пусто.

— Мне не пусто.

— Тебе переполнено. Это другая форма пустоты. Когда внутри столько всего, что не осталось места для себя.

Из-за деревьев выходит Айно.

Та же коса. Те же глаза. То же платье, которое шевелится без ветра.

— Карху, — говорит она медведю. — Ты слишком жёсток.

— Я реалист.

— Ты медведь. Медведи не понимают людей.

— Люди не понимают людей. Я хотя бы пытаюсь.

Айно садится рядом со мной. От неё пахнет травами, дымом, чем-то древним.

— Он рассказал тебе про гуся и курицу, — говорит она. — Теперь я расскажу про щуку.

— Про щуку?

— Про щуку, которую ты поймал. Которая билась, кусалась, вырывалась. Которая почти ушла.

— И что про неё?

— Щука не хотела умирать. Это понятно. Но дело не в этом. Дело в том, как она боролась.

— Как?

— До последнего. Без компромиссов. Без «ладно, может, плен — не так уж плохо». Без «может, договоримся». Щука знала одно: свобода или смерть. Третьего не дано.

— И?

— И ты — не щука. Ты — тот, кто всегда выбирает третье. Компромисс. Середину. «И то, и другое, и можно без хлеба». Двадцать лет ты избегаешь выбора, потому что выбор — это потеря. А ты не умеешь терять.

— Все умеют.

— Нет. Терять — это навык. Как плавать. Как готовить. Как любить. Ты научился многому. Но не этому.

Медведь кивает.

— Природа проста, — говорит он. — Гусь защищает территорию — или умирает. Курица атакует врага — или становится жертвой. Щука борется за свободу — или попадает на сковородку. Никаких «а что, если». Никаких «может быть». Только — да или нет. Жизнь или смерть. Выбор.

— А люди?

— А люди придумали слово «потом». И слово «может быть». И слово «посмотрим». И решили, что это — мудрость. А это — трусость. Красиво упакованная, логически обоснованная, социально одобренная трусость.

Молчу.

Потому что он прав.

Двадцать лет «потом».

Двадцать лет «может быть».

Двадцать лет «посмотрим» — и ничего не изменилось, только добавилось ещё одно «потом», ещё одно «может быть», ещё одно «посмотрим».

— Что мне делать? — спрашиваю.

— Выбрать, — говорит Айно.

— Что выбрать?

— Неважно что. Важно — выбрать. Одно. Не четыре. Не два. Одно.

— А если я выберу неправильно?

— Тогда — выберешь снова. В этом и смысл. Выбор — не приговор. Выбор — начало. Ты делаешь шаг, смотришь, куда пришёл, и делаешь следующий. Или — стоишь на месте и гниёшь.

Медведь поднимается.

— Мне пора, — говорит он. — Завтра ты уедешь. Вернёшься в свои четыре жизни. И забудешь этот разговор. Как забывал все предыдущие.

— Я не забуду.

— Забудешь. Люди всегда забывают. Потому что помнить — больно. А забыть — легко.

Он уходит в лес. Останавливается. Оборачивается.

— Но если вдруг не забудешь, — говорит он, — если вдруг проснёшься и вспомнишь — вспомни гуся. Который знает свою территорию. Вспомни курицу. Которая атакует чужое. Вспомни щуку. Которая борется до последнего.

— И что потом?

— Потом — стань ими. Хотя бы немного. Хотя бы на день.

— А ты? Кем стать тобой?

Медведь улыбается — если медведи умеют улыбаться.

— Мной становиться не надо. Я — то, что ты уже есть. Просто ещё не понял.

Уходит.

Растворяется.

Исчезает.

Айно берёт меня за руку.

— Просыпайся, — говорит она. — Утро. Река ждёт.

— Какая река?

— Та, которая течёт. Всегда течёт. В отличие от тебя.

Просыпаюсь.

Раскладушка скрипит. За окном — серое утро. Михалыч гремит чайником на кухне. Дунай храпит у печки.

Лежу.

Смотрю в потолок.

Вспоминаю.

Гусь. Территория.

Курица. Атака.

Щука. Борьба.

Медведь. Выбор.

И думаю: может, это просто сон. Может, это просто мозг, переваривающий вчерашний день.

А может — нет.

Может — это единственное честное, что я слышал за двадцать лет.

Встаю.

Новый день.

Новая дорога.

Но — та же жизнь.

Пока — та же.

Просыпаюсь от того, что Дунай лижет мне руку.

Ту самую. С укусами гуся, проколами от щучьих зубов и вчерашней царапиной от крючка. Собачья слюна — видимо, местный антисептик.

— Спасибо, — говорю ему. — Достаточно.

Дунай не согласен. Дунай считает, что лечение должно быть комплексным. Продолжает лизать.

— Дунай! — голос Михалыча из кухни. — Оставь человека! Он ещё живой!

Собака неохотно отступает. Смотрит с укором — мол, я тут пытаюсь помочь, а вы не цените.

Встаю.

Тело болит везде. Спина — после раскладушки. Ноги — после вчерашней беготни от гуся. Рука — после всего.

Нормальный отдых.

Рекомендую.

— Завтракать будешь? — спрашивает Михалыч.

— Буду.

— Яичница?

— Буду.

— Остатки щуки?

— Буду.

— Чай?

— Буду.

— Хороший ты человек, — говорит Михалыч. — Неприхотливый.

Завтракаем.

Щука — вчерашняя, холодная, но всё равно вкусная. Яичница — на сале, с луком. Хлеб — тот же, с коркой в палец толщиной.

— Когда уезжаешь? — спрашивает Михалыч.

— После завтрака.

— Куда?

— Под Истру. Через Калязин, Сергиев Посад, потом по ЦКАДу.

Он присвистывает:

— Крюк делаешь.

— Хочу посмотреть.

— Что посмотреть?

— Россию.

Михалыч смотрит на меня долго. Потом кивает:

— Правильно. Россию надо смотреть. Не по телевизору — ногами. Или колёсами. Тогда понимаешь.

— Что понимаешь?

— Всё понимаешь. Или ничего. Но это тоже понимание.

Философ мой Михалыч. Как все старики у реки.

Собираюсь.

Вещей немного — рюкзак, удочка, остатки клюквы от бабушки на обочине. Михалыч выходит провожать.

— Спасибо, — говорю. — За всё.

— За что — за всё?

— За ночлег. За щуку. За разговоры.

— Ночлег — бесплатно. Щуку — ты сам поймал. Разговоры — это я для себя. Скучно одному.

Обнимаемся. Коротко, по-мужски.

— Приезжай ещё, — говорит он. — Весной. Когда щука на нерест пойдёт.

— Приеду.

— Врёшь.

— Может быть.

— Честный ответ, — кивает он. — Ладно. Езжай. И... — он замолкает.

— Что?

— Выбери уже что-нибудь. А то так и будешь бегать. Как заяц.

— Откуда вы...

— Я старый. Я всё вижу. Глаза уже не те, а вижу — всё.

Сажусь в Тундру.

Завожу.

Работает. Слава советскому стартеру, который поставил Петрович-младший.

Выезжаю.

В зеркале — Михалыч на крыльце, Дунай рядом, машет хвостом. Потом — поворот, деревья, и они исчезают.

Как сон.

Как медведь.

Как всё