Он меня не ненавидит - Рина Кент

проходим мимо. Мой маленький Лепесточек выучила достаточно итальянского, чтобы приветствовать их в ответ и даже принимать виноград, который некоторые работники моют для нее.

Я смотрю на мальчика, который наблюдает за ней с восхищением в своих светло-голубых глазах. Ему не больше семнадцати, но я все равно хочу выколоть ему глаза за то, что он пялится на нее. Кем он себя возомнил, чтобы проявлять ко мне такое неуважение? Смотреть на то, что принадлежит мне, как будто у него есть на это полное право?

Его отец, кажется, понимает мой знак и ругает его на низком итальянском языке.

– Почему он на него кричит? - спрашивает меня мой маленький Лепесточек, посасывая виноградинку.

На секунду я теряюсь в том, как ее губы обхватывают плод, прежде чем он исчезает во рту. Ебать меня. Она как эротическая мечта, ставшая явью.

– Тебе не о чем беспокоиться, - отвечаю я на ее вопрос.

Она сужает глаза.

– Почему я в это не верю?

Я поднимаю свое надежное плечо, уводя ее из поля зрения рабочих. Сейчас не сезон оливок, поэтому с этой стороны их меньше.

Несмотря на то, что Лепесток одета в простое цветочное платье в тон весеннему небу, мне не нравится, что кто-то может рассмотреть намеки на кожу, проступающие сквозь ткань.

Она моя, и я хочу, чтобы так оно и оставалось. Только моей. Мне даже не нравится, что она выучила - или запомнила - достаточно итальянского, чтобы вести простые разговоры.

Одержимость. Погуглите, блядь.

Мой маленький Лепесточек прислоняет голову к моему плечу, ее маленькие пальчики обхватывают мой бицепс, пока мы идем в тишине.

Мы часто так делали с тех пор, как меня ранили. Гуляем, идем в лес и вдыхаем аромат земли.

Обычно мы проводим больше времени с рабочими, а мой маленький Лепесточек оставляла меня под деревом - со своими чертовыми кошками - и шла помогать. Они пытаются отказаться, но она не принимает отказа и выкладывается по полной, работая с ними.

Сегодня кошки с Салли, и я не позволю ей оставить меня. Мне тоже нужна ее доза.

– Мне здесь нравится, - говорит она со вздохом.

– Я почти уверен, что тебе здесь нравится именно потому, что я здесь.

– Перестань быть высокомерным придурком. – Она смотрит на меня. – Кроме того, ты пытался испортить мне все.

Я поднимаю бровь.

– Как это?

– Эм... прости? Ты не помнишь, как заставлял меня бегать по этому лесу голой и босой, пока ты шокировал меня до смерти?"

– Признайся, тебе это нравилось.

Она надулась.

– Неважно.

– Тебе нравилось. Кроме того… – Я провожу пальцами по ее воротнику, и ее охватывает легкая дрожь. – Ты любишь свой ошейник.

– Нет.

– То есть тебе не нравится, как я держу тебя за него, пока трахаю тебя в сыром виде?

Она продолжает смотреть на меня, притворяясь, что дуется, но вскоре она возвращается к любованию нашим окружением.

Это искренне, то, что ей нравится это место, я имею в виду. Она просыпается с улыбкой на лице и разговаривает со своими кошками мягким, счастливым тоном, рассказывая им о том, как весело они сегодня проведут время.

Однако даже я знаю, что если у нее появится шанс, она убежит и никогда не оглянется назад.

Дело не в работе, не в друзьях, не в жизни, которую она оставила в Чикаго; дело в ее отце. Она жаждет встречи с Паоло, и чем больше я держу ее подальше от него, тем больше она хочет бежать к нему - и бросить меня.

Ублюдок был прав. Кровь действительно гуще воды.

Но я снова буду чертовым эгоистичным ублюдком и оставлю ее у себя. По правде говоря, я не могу вспомнить свою жизнь до того, как увидел ее в больнице.

Это была тусклая, черная дыра. Это была гребаная пустота. И хотя мне нравилось выслеживать и разделывать лица ублюдков, у этого никогда не было цели.

Мы с моим маленьким Лепесточком, возможно, установили связь через развратные извращения и фантазии, но со временем это стало чем-то большим.

Это стало чем-то таким, что даже я не могу описать.

Не поймите меня неправильно, секс в жопе - это мы. Мне нравится владеть ее телом и делать из нее свою собственную шлюху, но это еще не все.

Так много, блядь, большего для моего маленького Лепесточка.

– У тебя, должно быть, было удивительное детство в этом месте. – Она улыбается, потом морщится, осознав, что сказала. – Прости. Я не хотела навевать плохие воспоминания.

– Не стоит. Это место не испорчено. У меня остались самые лучшие воспоминания.

– Такие как? – Ее зрачки расширились от волнения.

Мой любопытный маленький Лепесток.

– Такие, как Нонно и Нонна. Они так любили меня, я был их любимчиком.

– Всегда был высокомерной даже в детстве.

Я хихикаю.

– Я серьезно. Нонна рассказывала мне истории, а Нонно брал меня с собой на такие прогулки. Он учил меня южным итальянским традициям, уважать старших и защищать слабых.

– Должно быть, он был удивительным человеком.

– Был. – И он бы до смерти любил моего маленького Лепесточка. Все в моей семье любили бы. Она приземленная, добрая и старается, чтобы люди чувствовали себя спокойно, даже если ее собственная жизнь всегда была десятью степенями пиздеца.

Она говорит, что стала медсестрой, потому что не могла позволить себе стать врачом, но в глубине души она всегда выбирала профессию, которая помогает другим.

Мой маленький Лепесточек мягкая там, где я жёсткий. Она добрая там, где я - человек без обид.

Она хихикает, и звук эхом разносится вокруг нас, как симфония фортепиано. Такую, которую моя мама играла для нас.

– Над чем ты смеешься? – спрашиваю я.

– Я просто вспоминаю, как ты был грубияном в интернате Виты.

Я сужаю глаза.

– Грубияном, да?

– Я имею в виду, что ты бил детей, если они только смотрели на тебя.

– Или тебя. – Я сжимаю ее. – Ты была бы мертвым мясом, если бы я не заступился за тебя, маленькая соплячка.

– Я бы хотела… – Она запнулась, щеки покраснели.

– Что такое?

– Ничего.

Мы останавливаемся возле оливкового дерева, и я держу ее за подбородок, заставляя эти серые облака сосредоточиться на мне. Она может убежать от всего мира, но никогда от меня.

– Если ты что-то начинаешь, заканчивай