Котенок - Владарг Дельсат

— Наверное, у нас тоже эти фашисты, — произношу я. — Они просто спрятались и ждали, а потом, когда все стали продаваться, купили и принялись опять то же самое делать.

— Знаешь, я даже не думала об этом, — отвечает мне задумчивая сестра. — А ведь действительно похоже же. Значит, мы просто у фашистов…

— Которые всех купили за деньги, — киваю я ей. — Значит, теперь понятно, почему они такие. Не добили их, значит, а теперь некому.

— А вот бы пришла помощь… — мечтает Машенька. — Нас бы освободили и покормили бы хоть раз по-людски…

Да, об этом остаётся только мечтать, но хотя бы хлеба меньше не становится, поэтому можно корочку сосать, чтобы меньше хотелось есть. Сейчас я вспоминаю, как Виктория Семёновна везла меня в тот лагерь, тот петушок прямо перед глазами стоит и всеми цветами радуги переливается. Я бы за него сейчас что угодно отдала бы, но никто мне его не предлагает. Есть хочется с каждым днем всё сильнее, но я не трогаю хлеб — он для сестрёнки. А вот ей хуже не становится, как будто я собой, своей жизнью останавливаю болезнь.

Маша сама рассказывает мне о том, что читала или слышала, а когда медсестра снова выдаёт своё «когда вы сдохнете», я не выдерживаю.

— Не терпится, фашистка? — зло спрашиваю я её. — Даже если мы умрём, придут наши, и ты сдохнешь самой страшной смертью!

Она аж отпрыгивает от меня, а потом смотрит расширенными глазами и куда-то убегает. Я понимаю: скоро придут, чтобы нас убивать. Но почему-то никто не приходит, даже время кормления проходит, а никого нет. Тут до меня доходит — нас решили просто голодом заморить. Но у меня есть хлеб.

Дрожащими руками я разламываю хлеб — себе поменьше, сестрёнке побольше — и кормлю её маленькими порциями. Она смотрит на меня полными слёз глазами, но послушно ест. Боже, как она на меня смотрит, а я просто беру маленький кусочек корочки в рот, скармливая ей небольшой ломтик хлеба. У меня остаётся ещё один кусок — это на утро, а если и тогда никого не будет, я их убивать пойду. Ради того, чтобы Машеньку накормить, я точно убью кого угодно. Говорили вроде бы, что кровь пить можно… Или это в сказках было? Только не помню почти ничего, вот в чём беда… Но в любом случае надо дождаться утра.

Я пересаживаюсь в коляску, беру стоящий в палате стул, чтобы заблокировать дверь. Я по телевизору видела, как это можно сделать, поэтому делаю так же, чтобы нас просто не убили во сне. Кто этих фашистов знает, правильно же? Вот, а затем я приношу Маше воды из-под крана в ладони, ведь даже стакана у нас нет. Напоив за несколько раз сестрёнку, я расслабленно укладываюсь рядом с ней. Теперь можно и спать…

* * *

Открыв глаза, я сразу же проверяю сестрёнку и положение стула. Дверь по-прежнему заперта, значит, никого тут не было, Машенька от моего движения открывает глаза, в которых тает отголосок боли. Так бы и забрала у неё всю, но сначала покормлю, наверное. Руки мои тоньше стали, но это меня не тревожит. Хлеб на утро у нас есть, а дальше надо оружие себе присмотреть. В этот момент происходит что-то необычное.

Прямо посреди комнаты вдруг возникает женщина в традиционных русских одеждах. Она выглядит непривычно, да и непонятно, как тут оказалась, ведь стул ещё на своём месте. Так вот, выглядит гостья красивой, правда, смотрит не зло, но это она успеет ещё. Тёмные волосы заплетены в причудливую косу, ярко-синие глаза глядят на нас с удивлением, и вообще она не торопится брезгливо плеваться.

— Здравствуйте, — здоровается она. — Меня зовут Кикимора Александровна. Я за тобой, Катя.

Тут я понимаю, кем она может быть. Галлюцинация от голода, не иначе! Сейчас кормить будет и сестрёнку бросить предлагать, потому что галлюцинации же мозгом делаются, ну, когда он умирает, вот, а мозги не всегда солидарны со мной. Но я всё равно не поддамся, пусть даже и пора к тёте Смерти уже.

— Без сестрёнки я никуда не пойду! — твёрдо отвечаю.

— Сестрёнки? — удивляется она. — Но она же созданная, как ты…

— Что это такое? — спрашиваю я её, гладя Машеньку.

— Этот мир — переходный, все, кто тут живут, они не на самом деле, понимаешь? — пытается мне объяснить Кикимора, но я всё равно обнимаю Машеньку.

— Не пойду никуда без сестрёнки! Вдвоём убивайте! — выкрикиваю я.

— Убивать? — удивляется она и делает какой-то жест рукой. — Вот оно что…

Я уже лезу под подушку, чтобы достать хлебушек. Надо Машку покормить, вон как жалобно смотрит, а Кикимора сидит, задумавшись. Она внимательно смотрит на нас, подняв брови при виде маленького кусочка хлеба. Затем, вздохнув, хлопает в ладоши, и перед нами появляется стол, на котором сами собой возникают самовар, сушки, бублики, пряники, печенье в красивых раскрашенных тарелках. Я всхлипываю, потому что очень жестокая у меня галлюцинация получается.

— Садитесь, поешьте, — предлагает она, а я опять всхлипываю. Кикимора заглядывает мне в глаза и вздыхает. — Это настоящее, честное слово.

— Даже если настоящее, — мне уже просто плакать хочется, — нельзя же… Хотя бублики, может, можно, они мягкие…

— Сколько вы не ели? — становится очень серьёзной Кикимора.

— Мы ели, — отвечаю я ей, продолжая гладить Машу, — только мало.

— Ох, что мне скажет Яга… — с нотками обречённости произносит она. — Если действительно хочешь быть вместе, обними и пожелай разделить с ней свой дар.

Я обнимаю Машеньку, явно ничего не понимающую, но не сопротивляющуюся, а Кикимора кладёт руки нам на головы, при этом что-то происходит, только я не соображу никак что. Одно мне ясно — теперь можно будет взять Машу с собой, куда бы меня ни собирались увести.

— Одевайтесь и пошли, — командует Кикимора Александровна, а я криво улыбаюсь.

— Это вся наша одежда, — объясняю ей. — Другой нет, а сможет ли Машенька идти, я не знаю.

— Не сможет — поможем, — вздыхает эта странная женщина, совсем на убийцу не похожая.

Впрочем, если бы все убийцы были бы похожи на убийц, их бы быстро переловили. Поэтому я киваю, пересаживаясь в коляску. При этом больничная одежда задирается, но меня ничто не может смутить, то есть совсем ничто, поэтому я просто тащу к себе Машу, успев украдкой сунуть ей в рот хлеба. Он-то настоящий, а не из галлюцинации.

— Это глюки у нас, — объясняю я сестрёнке. — Из-за