Котенок - Владарг Дельсат

Мы медленно успокаиваемся, хотя брать себя в руки не хочется. Просто не хочется, и всё. И тут в палату входит девочка. Я не замечаю её сразу, только когда она подходит к самой кровати. Девочка садится, привлекая моё внимание, и вдруг обнимает нас с Машей. Ей лет, наверное, четырнадцать, но она мне кажется такой взрослой… Хотя и не пугает.

Незнакомка просто обнимает нас с сестрёнкой, и от её объятий становится как-то тепло на душе, отчего слёзы унимаются. Она поначалу не говорит ни слова, только дарит своё тепло. А ещё я чувствую: она не желает зла, наверное, потому что не взрослая. И в её руках я расслабляюсь, как и Машка. Уходит напряжение, унимаются горькие слёзы…

— Меня Таисией зовут, — негромко произносит она. — И я хочу вас в сестрёнки. А вы меня примете?

— В сестрёнки? — удивлённо переспрашивает Маша, точно не понимая, о чём та говорит.

— В сестрёнки, — кивает Таисия. — В самые настоящие! Примете меня?

— А ты драться будешь? — осторожно спрашиваю я, потому что сестрёнки бывают разными.

— Вот вы разве дерётесь? — вопросом на вопрос отвечает она. — Я как вы буду!

Я не могу её понять, ведь мы ей чужие, зачем ей? Может быть, она не знает, что я… не хожу? Надо ей сказать! Сейчас… Вот только ещё чуть-чуть полежу, пока она нас обнимает, и скажу. Прямо сейчас скажу, я смогу!

— Я знаю, что ты не ходишь, — сообщает мне Таисия. — Яга говорит, что тебе душу исцелять надобно, а лекари этого не умеют.

— И ты всё равно хочешь нас в сестрёнки? — теперь уже я поражаюсь, потому что такое в голове укладывается плохо.

— Ну конечно! — улыбается она, как-то очень ласково погладив меня.

— Тогда примем, — хором отвечаем мы с Машкой, а потом переглядываемся и отчего-то хихикаем.

На душе становится легче, ведь, получается, мы уже не одни. Но тут вся весёлость у меня исчезает — ведь у неё есть родители. Во-первых, они могут быть против, а во-вторых, если даже и нет, получится, что мы навязываемся же… Я не хочу ни для кого быть обузой! Не хочу! Не хочу! Я плачу…

— Что с тобой⁈ — прижимает меня к себе сестрёнка. — Что случилось?

— Не хочу быть обузой… — шепчу я сквозь слёзы.

— Совсем плохо, — качает головой Таисия, а затем резко приподнимается и как-то очень отчаянно кричит: — Папа!

В тот же миг в палату буквально залетает кто-то, я даже не успеваю заметить, кто, как оказываюсь в воздухе — на чьих-то руках. Я понимаю, что накручиваю себя сама, но остановить плач просто не могу. Я так устала!

— Что с доченькой? — слышу я густой бас над собой.

— Не верит она никому, папочка, — всхлипывает Таисия. — Думает, что обузой будет…

— Глупый ребёнок, — вздыхает держащий меня на руках. — Как дитя может быть обузой?

От этой фразы у меня будто выключается плач. Я пытаюсь оценить интонации сказавшего это и просто не могу. Я слышу ласку в голосе незнакомого мужчины, бережно держащего меня в руках, и не понимаю, откуда она взялась. Разве так бывает?

* * *

Я пытаюсь привыкнуть к мысли, что нас… что мы… Сидя на коленях мужчины, где мы помещаемся вдвоём, я пытаюсь осознать происходящее и не могу, а напротив на корточках сидит женщина, глядящая так ласково, что хочется плакать просто без остановки. Я тянусь к ней и боюсь её, потому что весь мой опыт говорит о том, что женщина обязательно предаст.

Я хочу ей поверить, потому что уже устала, но боюсь, потому что Маша же… Что будет с ней, когда нас опять предадут? От этих мыслей мне становится нехорошо, голова начинает кружиться, а руки дрожать. Я просто чувствую, как они дрожат, потому пытаюсь опять взять себя под контроль, что получается плохо.

— Не примет она меня, Мир, — качает головой мама Таисии. — Предательства ждёт каждую минуту.

Я вглядываюсь в её глаза, видя там лишь нежность и сочувствие… Она мне сочувствует? Но почему? Одной обузой меньше, радоваться же надо! Пусть… пусть… я не знаю! Кажется, я опять плачу, а Машка бросается меня обнимать, и мы падаем на кровать.

— Даже не знаю, что предложить, Фрося, — вздыхает папа Таисии. — Дитя совсем, а обожжена так, что довериться просто боится.

— Она не за себя боится, а за сестру, — поправляет его Таисия. — Себя она не считает, и… и… и… — девушка вдруг начинает плакать, моментально оказавшись в маминых руках.

Я лежу в Машиных объятиях и отчаянно завидую Таисии, которая может верить своим взрослым, отчего плакать хочется только сильнее. Я не знаю, что предложить, потому что мне просто страшно, и всё. Мне хочется стать очень маленькой и одновременно страшно становиться такой.

— Хорошо, — вздыхает её мама. — Что можно сделать?

— Может быть, если она увидит, что ей зла не хотят, ну, постепенно… — девушка всхлипывает, потому что и сама, наверное, не знает.

— То есть в общежитие царское, — вступает её отец. — Но с ногами как быть. Так бы я её носил, а как быть?

— Лекарей позовём, — решает женщина.

Я опять ничего не понимаю, ведь они серьёзно ищут выход и не могут найти, они действительно хотят найти возможность сделать так, чтобы мне было комфортно? Но… Что мешает меня просто не спрашивать? Пригрозить там… Или… Маше…

— А почему вы просто не заберёте, и всё? — интересуюсь я, вытирая лицо о подушку. — Можно же побить пригрозить… Или… Ну…

— Ох, малышка, — гудит бас папы Таисии. — Это неправильно. У нас не принято бить детей, я тебе больше скажу: во всём царстве не принято, с тех пор как царевна… Впрочем, вам расскажут. А просто забрать — это тебе плохо сделать, ты бояться будешь.

— Может быть… попробуем? — очень жалобно спрашивает меня сестрёнка. — Ну, если… тогда пусть, потому что я устала. И ты очень устала, а вдвоём мы не проживём.

Она права — у нас нет хлеба, денег, и без взрослых нам не прожить. Никто не даст никакой работы ка… такой, как я. Значит, нужно будет просить милостыню, что я могу, наверное, если совсем не будет выхода, но это меня уничтожит. Значит, оставим на крайний случай. Если предадут и я выживу, тогда только поползу выживать, как получится. Ведь мы с Машей действительно устали. Хочется довериться, ещё как хочется, но… Хотя я