Котенок - Владарг Дельсат

— Поклянитесь всем, что вам дорого, — требую я от них. — Что никогда не предадите Машу! Поклянитесь — и можете забирать!

— Ради сестры… — шепчет мама Таисии. — Мир! Она не о себе думает! Не о себе, Мир!

— Я вижу, милая, — отвечает ей тот, кого Миром называют. — Я всё хорошо вижу… Надо отогреть малышек. Я клянусь вам, что никто из нас никогда не предаст вас!

— Мы все клянёмся, — произносит его жена. — Зови лекарей!

А я решаюсь преодолеть страх и медленно ползу к ней, как будто к эшафоту приближаюсь. Мне сложно, потому что это же женщина, но я преодолеваю свой страх. Старательно загоняя его вглубь, надеясь на то, что бить будут не очень часто и не тронут Машку. Я изо всех сил хочу, чтобы не трогали именно Машу, на себя мне наплевать. Но доползти я не успеваю, что-то происходит, и я оказываюсь на руках этой женщины, и плачущая Машка рядом со мной.

— Никогда я вас не брошу, не предам, малышки мои, деточки, — она сама плачет и целует моё лицо, ну и Машкино, кажется, тоже. — Никогда такого не будет!

Она прижимает нас к себе, но поверить мне так сложно, просто почти невозможно, хотя мне очень тепло и хочется, чтобы эти объятия были всегда. И страшно ещё, но ведь пока обнимают, то руки заняты и что-то плохое сделать не смогут. Мне кажется, что я на мгновение засыпаю, приходя в себя оттого, что в рот что-то льётся.

— Ну-ну, не пугаться, не нервничать, лагеря больше нет, палачей больше нет, — слышу я уверенный голос Сергея, ну того, который местный врач.

— Палачей? — удивлённо переспрашивает отец Таисии.

— В одном мире, Мирослав, — объясняет ему лекарь, — были такие звери, которые ставили опыты над детьми, не кормили, били и мучили их. Это называлось «лагерь». По тому, как девочки были раздеты, насколько они худы и сколько в них обнаружилось ядов — они из лагеря. Потому нет волос, потому и доверять они не спешат, понимаешь?

— Сколько зверства в людях… — вздыхает Мирослав. — С этим я понял, но как теперь быть с дочкой? Она же не ходит, и мгновенно это не решается, ведь так?

— Так, Мирослав, — соглашается Сергей. — Ты её пока на руки возьми, а я свяжусь с Ягой, может, чего и придумаем.

Переспросив его о том, в чём проблема, я ошарашенно замираю, забыв, как надо дышать. Если он не врёт, то в том месте, где мы появились, нет… ну, таких, как я, совсем нет. Потому что колдолекарская наука всё умеет лечить, а генетических болезней тут нет. Вот совсем, совершенно нет генетических болезней, поэтому я уникум, получается. Даже ноги и руки отращивают… Значит, буду мартышкой в зоопарке? Но почему меня тогда не вылечили?

— Вылечили, Катя, — вздыхает Сергей. — Просто у тебя все проблемы в голове. Пока ты не поверишь, что можешь ходить…

— Нет! Это неправда! — кричу я. — Неправда! Я хочу ходить! Хочу! Вы это нарочно сделали, чтобы мучить! Вы все одинаковые!

У меня истерика, и я понимаю это, но ничего сделать не могу. Я плачу, кричу, Маша пытается меня успокоить, но всё тщетно. Они нарочно! Нарочно меня не вылечили! Чтобы было над кем издеваться! Чтобы смеяться! Чтобы унижать! Они все одинаковые!

Глава двенадцатая

Мне стыдно. Мне просто очень стыдно за мою истерику, но уже ничего не поделаешь. По крайней мере мне так кажется. Меня усыпили, чтобы я себе плохо не делала, а просыпаюсь я уже на новом месте. Небольшая комната, в которой стоит двуспальная кровать, шкаф, стол, три стула… И всё. Окно ещё есть и дверь, наверное, в туалет. Мне так стыдно, что просто слов нет. Рядом сопит Машка, которую я так подвела.

Я не знаю, где мы находимся, наверное, в детском доме местном, потому что… Нас готовы были взять, а я устроила истерику. Гадина я… Лишила сестрёнку тепла… Может быть, они хорошие были! Ну раз они так поклялись, ну вдруг! Почему я не наступила себе на горло ради сестрёнки? Почему устроила истерику? Я не знаю, но от осознания того, что натворила, я опять плачу.

— Ну что опять случилось? — спрашивает меня моментально проснувшаяся сестрёнка. Опять я плохая, не дала Машке поспать…

— Я плохая девочка, — отвечаю я ей. — Тебя семьи лишила, истерику закатила, и… и вообще.

— Ты хорошая, — обнимает меня сестрёнка. — Просто ты не можешь так просто довериться, а я… У меня самая лучшая на свете сестра. Ведь для тебя хоспис — самый большой кошмар, а ты добровольно со мной поехала, не отдала, боль забирала, и… и… и… — мы плачем вместе.

— Ты знаешь, что я забирала? — удивляюсь я спустя некоторое время.

И тут Машка начинает мне рассказывать, как ей было больно, но она чувствовала, что я забираю, хоть и видела, что и мне после этого было очень больно. Поэтому она потерпит без мамы и папы, главное, чтобы я была. Кажется, я постоянно плачу сейчас, просто без остановки, как Несмеяна из сказок.

— Я плакса, — констатирую факт. — И что теперь?

— Ты не плакса, — вздыхает сестрёнка. — Теперь мы поживем тут вдвоем, пока моя любимая сестрёнка не успокоится чуть-чуть.

— А «тут» — это детдом? — тихо спрашиваю я её.

— Нет, что ты, — улыбается она. — У них нет детдомов, всех по домам разбирают. Тут общежитие для тех, кого ещё не забрали, но сейчас никого нет, только мы.

Меня эта новость и радует, и совсем нет. Потому что, получается, мы опять совсем одни, и всё это из-за меня. Мне-то что… Мне просто холодно внутри, а вот Машу жалко же. Она ничего не видела в жизни хорошего, а у меня хотя бы папа был. Но я свинюшка, взяла и всё перечеркнула, хотя нас готовы были взять. Даже если бы побили… В первый раз, что ли?

В дверь стучат, а я от этого звука сжимаюсь изо всех сил. Наверное, это надзирательница пришла или надзиратель, чтобы мучить. Дверь в ответ на Машино приглашение приоткрывается, а я заползаю на неё, чтобы меня мучили, чтобы защитить. Мне очень нужно защитить мою онемевшую от того, что я делаю, сестрёнку.

— Ого… — слышу я голос Таисии. — Это ты чего?

— Защищает… — тихо отвечает ей Машка, осторожно перекатывая меня на спину. — Заходи, садись.

— Ты для неё центр мира, — говорит Таисия, появляясь перед нами.

Она выглядит озабоченной и встревоженной, а ещё за ней я вижу что-то, на лодочку похожее.