Кровь рассвета - Катрина О'Мэлли

Шаги по снегу направлялись к ней.

Ослепленная, на не могла бежать. У неё даже не было, блядь, ножа, чтобы защитить себя, потому что она была такой высокомерной, что думала, будто её вампирской силы и скорости достаточно, чтобы спасти её от чего угодно.

Всё было точно так же, как в тот день десять лет назад. Беспомощная в снегу, боль, разливающаяся по телу, сердце бьётся, как крылья испуганной птицы.

Шаги приближались. Изольда расставила ноги шире для устойчивости. Она подняла руки перед собой, слепо вглядываясь в темноту

Что-то врезалось в нее, и она взорвалась.

Из неё вырвался крик, когда кто-то сжал её за талию. Она начала размахивать ногтями ногтями, царапая всё, кого бы то ни было, что держало её. Её клыки выскользнули, когда она заскрежетала зубами, ища плоть, в которую можно было бы их вонзить. Движимая паникой и яростью, она пиналась, билась и вырывалась из хватки, удерживающей её.

Смутно она осознавала, что кто-то ещё кричит, но она не могла думать достаточно ясно, продолжала сопротивляться, надеясь что это крики боли. Ещё один крик вырвался из её собственного рта, когда рана в груди натянулась, но она не остановится, она не умрёт, не здесь, не так, не после всего, тогда последние десять лет были бы напрасны…

— Изольда! — звук её имени прорвался сквозь дымку, слабый над бешеным шумом в её ушах. — Изольда, прекрати. Это я! Это Бастиан.

Бастиан.

Внезапно она учуяла запах: янтарь и дым костра. Узнала знакомое тепло его тела. Руки, сомкнувшиеся вокруг её талии, были крепкими, но не причиняли ей боли.

— Бастиан, — выдохнула она, и вся борьба прекратилась. Она обмякла, привалившись к нему, её пальцы вцепились в грубую ткань его рубашки.

— Что случилось? — потребовал он ответа, его голос был полон тревоги. Он поставил Изольду на ноги — она даже не осознавала, что он держал её на весу — и мягко отстранил, удерживая на расстоянии вытянутой руки. — Ты истекаешь кровью. — Изольда почувствовала, как его руки блуждают по её груди, откидывая плащ и отодвигая пропитанную кровью ткань её туники. Когда он заговорил снова, его голос понизился на октаву. — Кто, блядь, сделал это с тобой?

— Я не знаю, — прошептала Изольда. Она чувствовала, как её собственные руки дрожат, когда она потянулась к нему, нащупывая вслепую, пока не нашла его запястья и не сомкнула пальцы вокруг них. — Я не вижу.

— Что ты имеешь в виду? — слова были такими же тихими, как и прежде. — Изольда, что случилось?

— Я не вижу, — повторила Изольда. Это было всё, что она могла сказать, всё, о чём могла думать. Ей казалось, что она плакала — щёки влажные, горло сдавило. — Я не вижу, Бастиан. Я не вижу. Я не вижу.

— Блядь, — выдохнул Бастиан. — Ночецвет.

Колени Изольды подкосились. Бастиан поймал её, одной рукой обхватив под колени, другой поперёк спины, и поднял. Его грудь у её груди была сильной и тёплой, и она вцепилась в его шею, как в спасательный трос.

— Я не вижу, — повторила она, её голос сорвался на всхлип.

— Я знаю, — сказал он, начиная идти. — Всё в порядке, Изольда. Это ночецвет. Тот, кто порезал тебя, должно быть, смочил своё лезвие им. Как только действие пройдёт, твоё зрение вернётся.

Изольда уцепилась за звук его голоса, используя его, чтобы успокоить колотящееся сердце.

— Ночецвет?

— Это растение, — объяснил Бастиан. — Смертельно для людей и волков, но для вампиров оно просто нейтрализует твою силу и способность исцеляться и ухудшает зрение. Должна была быть высокая доза, если ты полностью ослепла.

— Я никогда не слышала о таком, — сказала Изольда. — Селена никогда…

Конечно, Селена знала о ночецвете. Если волки знали о нём, несомненно, они использовали его в войне. Она должна была знать о нём, и всё же она никогда не упоминала о нём Изольде. Ни разу.

Изольда не могла думать об этом. Не сейчас, когда остатки паники всё ещё тлели в её венах, а боль в груди затрудняла дыхание. Вместо этого она сосредоточилась на том, как покачивается в такт шагам Бастиана, как тепло его тела, словно печь, у её продрогшего тела.

После нескольких мгновений молчания Изольда спросила:

— Как ты меня нашёл?

— Я выследил тебя, — ответил Бастиан. Изольда слышала, как он глубоко вдохнул, и его пальцы сжались на её рёбрах, когда он сказал: — Твой запах. Его… трудно игнорировать.

— Мой запах, — повторила она.

Я выследил тебя.

Это должно было напугать Изольду. «Выследил» было просто вежливым способом сказать, что он охотился на неё в лесу. И его признание в том, что её запах был каким-то образом дразнящим для него — достаточно соблазнительным, чтобы он мог использовать его, чтобы выследить её, — было доказательством всего, что Селена когда-либо говорила ей о волках. Что они хищники, вампиры — их добыча.

Но это не испугало её. Не так, как должно было. Сейчас она была даже благодарна, что он выследил её — что он держал её на руках, унося прочь с той ледяной поляны, где она была сражена.

В тот момент Изольда позволила бы ему охотиться на себя сколько угодно, лишь бы охота выглядела так.

— Ты догнала чудовище? — спросил Бастиан, выводя Изольду из её мыслей.

— Я была близко, — тихо ответила Изольда. — Я почти поймала его, когда… я не совсем понимаю, что случилось. Что-то ударило меня — нож, я думаю, с ночецветом на нём. Я упала, и к тому времени, как я поняла, что случилось, я была слепа.

— Это был… — голос Бастиана вырвался на долю громче. Он остановился, прочистил горло и попробовал снова. — Это был кто-то ещё, кто порезал тебя?

Изольда кивнула у его плеча.

— Я смотрела на чудовище, когда это случилось. Оно всё ещё бежало.

— Это предполагает, что здесь замешан человек — или кто-то в человеческой форме, — медленно сказал Бастиан. — Кто-то помогает ему.

Изольда вдохнула. У неё ещё не было времени обдумать это, но Бастиан был прав. Очевидно, это было не само чудовище, которое ранило её, что означало, что там был кто-то ещё, кто остановил её, прежде чем она смогла его поймать.

Озноб, охватил тело Изольды, это не имело ничего общего с холодом.

— Почти на месте, — сказал Бастиан, неверно истолковав причину её дрожи. — Нужно промыть и перевязать эту рану. Ты всё ещё истекаешь кровью.

В любое другое время Изольда откусила бы ему голову за эту несвойственную ему доброту. До сих пор он едва ли был хоть сколько-нибудь больше, чем терпимо