Ты моя, лисица! - Влада Ясная

секунду ему показалось, что перед ним не Зина, а кто-то другой, что стена не холодная, а тёплая, что волосы пахнут не дешёвой химией, а ромашкой и мёдом. Он закрыл глаза и представил Алису – её круглые бёдра, её дрожащие руки, её сбитое дыхание, когда он входит. И в тот же миг тело перестало отзываться на Зину, потому что оно хотело не её. Оно хотело ту, которая ушла, которую он потерял, которую не удержал.

Он садится в кресло, берёт чашку с остывшим кофе и смотрит в стену. Интерн Костя через некоторое время откашливается и спрашивает:

– Илья Потапович, может, вы домой поедете? Я тут сам закончу.

Потап не отвечает, только сжимает челюсть. Костя вздыхает, собирает свои журналы и выходит, оставляя его одного. В пустой ординаторской тихо – только тикают часы на стене да гудит вентиляция. Потап закрывает глаза и чувствует, как внутри медведь скребётся, воет, требует того единственного запаха, который может успокоить его – запаха Алисы. Но Алисы нет. И Потап впервые за долгое время не знает, что делать с этой пустотой.

Он смотрит в стену, и перед глазами всплывает не Алиса, а совсем другое – холодная палата в детской больнице, куда его положили с переломом, когда ему было семь. Мать не пришла навестить его ни разу за две недели, только звонила раз в три дня и спрашивала, не балуется ли он. Отец приходил один раз, пьяный, ругался с врачом, а потом сел на край кровати и долго смотрел в окно, не говоря ни слова. Потап тогда протянул руку, чтобы вложить ее в отцовскую ладонь, а отец отшатнулся, как от чужого, и сказал: «Не ной. Мужчины не ноют».

Он запомнил это на всю жизнь – не ныть, не просить, не показывать, что тебе больно. Когда отец ушёл, а потом и вовсе исчез, оставив их с матерью без денег и без объяснений, Потап закусил губу до крови и не заплакал. Он решил тогда, что станет сильным, что никто больше не посмеет его бросить, что он сам будет бросать первым, чтобы не чувствовать этой пустоты под рёбрами. Он стал брать – женщин, власть, уважение, – и это помогало не думать о том, что внутри, глубоко, под слоями шрамов и цинизма, всё ещё живёт тот маленький мальчик, который боялся, что мать не заберёт его из больницы.

Он трахал Зину, Жанну, Катюху, сотни других, и каждый раз это был не только секс, но и попытка заглушить голос внутри, который шептал: «Ты никому не нужен. Тебя бросают». Алиса не бросала его – терпела, улыбалась, ждала, и он начал привыкать, начал верить, что она никуда не денется. И вот она ушла, как мать, как отец, как все, кого он пытался удержать своей грубостью и силой. Потап сжимает челюсть так, что сводит скулы, и чувствует, как в горле встаёт ком – тот самый, который он не позволял себе с семи лет. Он не заплачет, он не ныть, он не слабый. Но внутри медведь воет так тоскливо, что стены, кажется, начинают вибрировать.

Он идёт в операционную, надевает халат, берёт скальпель и делает разрез – ровный, чёткий, идеальный. Руки не дрожат, зрение не подводит, пациент не чувствует боли. Он режет, зашивает, клипсует, и на время операции забывает о том, что внутри него поселилась тоска, которую нельзя вырезать скальпелем и нельзя зашить узлами. Но после операции, когда он снимает перчатки и выбрасывает их в утилизатор, тоска возвращается, и он вспоминает её запах – не искусственный, не дешёвый, а настоящий, молочный, с нотками ромашки и мёда. Он зажмуривается и вдыхает так глубоко, что ребра начинают трещать, надеясь, что этот запах всё ещё витает где-то в коридорах больницы, но нет – только хлорка, дезинфекция, пот и страхи пациентов.

Вечером он едет домой, заказывает пиццу, ест в одиночестве, смотрит телевизор и не понимает, о чём говорят с экрана. Он ложится спать, и его подушка пахнет духами Зины – сладкими, приторными, чужими. Он переворачивает подушку на другую сторону, но запах всё равно остаётся, и он идёт в душ, смывает с себя этот запах, потом долго лежит на голой простыне, глядя в потолок, и чувствует, как внутри медведь тоскует, воет, царапает когтями рёбра, требуя того единственного запаха, который мог его успокоить – запаха Алисы. Шею жжет, и он вспоминает, как что-то впилось в нее тогда в машине, идет к зеркалу и долго рассматривает кожу, но ничего не находит, ни укуса, ни покраснения.

К утру он убеждает себя, что это к лучшему – она взрослая девочка, сама разберётся со своей беременностью, если она вообще была. Может, и правда ребёнок не его, вот и сбежала со стыда, когда он усомнился. Он думает так, и на секунду ему становится легче, будто он скинул с плеч тяжёлый мешок с камнями.

Он выпрямляется, допивает остывший кофе одним глотком и усмехается – своей же глупости, своей слабости, своему внезапному одиночеству, которое, как он надеется, пройдёт уже завтра. У него будут другие бабы. Тысячи других. Они все одинаковые – пахнут духами, требуют любви, мечтают о кольце и детях, а когда не получают, просто исчезают, растворяются, как Алиса. Ну и пусть. Он не будет её искать. Не будет звонить, не будет стоять под окнами, не будет унижаться. Он Потап, чёрт возьми, хирург от бога, и если она не оценила, то это её проблемы.

Он встаёт, натягивает пиджак, берёт телефон и уже на выходе из дома достаёт его, чтобы посмотреть, не написала ли она. Экран пуст – ни сообщений, ни звонков. Он сует телефон обратно в карман и идёт вон, громко хлопнув дверью. Но на парковке, когда он садится в свой джип, его палец замирает над кнопкой поиска контактов. С досадой швыряет телефон на соседнее сиденье и выруливает со стоянки, чувствуя, как внутри медведь скребётся и воет, но он затыкает его уши привычной формулой: «Сама виновата. Сама ушла. Сама и вернётся». И он почти верит в это. Почти.

Глава 9. Похоть в глазах

В приёмном покое тихо, только дежурная медсестра дремлет за монитором, и Потап проходит в отделение, не здороваясь, не обращая внимания на то, что по правилам нужно отмечаться в журнале. Он знает, что Жанна сегодня работает в ночную – её машина стоит на парковке, и запах её