Дракон отдал мое место другой - Виолетта Вейл

— Повернитесь, дитя. Да, вот так. Хорошая линия спины… хотя талию утягивали слишком спешно.

— Потому что лиф не хочет на ней сходиться естественно, — сказала я.

На этот раз уже несколько женщин открыто повернулись ко мне.

Эстера побледнела, но ответила почти сразу:

— Вы, похоже, знаете платье слишком хорошо для женщины, которой его так и не доверили.

Вот это был удар. Красивый. Почти достойный.

Я подошла на несколько шагов ближе.

— А вы, похоже, знаете слишком мало для женщины, которая думает, что надеть чужую тяжесть — то же самое, что заслужить ее.

По галерее прошел тот самый тонкий холодок, который всегда рождается между женщинами раньше скандала. Не крик. Не шум. Предвкушение момента, когда кто-то первый дрогнет и даст остальным право наслаждаться зрелищем открыто.

Я не собиралась дрожать.

Но и ей сегодня не собиралась позволять чувствовать себя победительницей.

— Дайте мне посмотреть ближе, — сказала я.

— Нет, — резко ответила Иара.

Я подняла бровь.

— Чего именно вы боитесь? Что я испорчу ткань одним взглядом?

— Я боюсь твоей привычки превращать все в публичное унижение.

Я чуть улыбнулась.

— Какая ирония слышать это после последних дней.

Пока мы обменивались словами, я краем глаза следила за самим платьем. За тем, как ткань ложится по плечам, как ведут себя боковые швы, как тяжесть юбки давит на корсаж. И заметила то, что сначала казалось мелочью: у линии под левой грудью шелк слишком слабо натянут. Едва-едва. Но если знать эту посадку, увидеть можно было сразу. Не тот угол осанки. Не то дыхание. Не та грудная клетка. Платье помнило другое тело.

— Вам трудно дышать, — сказала я.

Эстера вздрогнула.

— Не больше, чем вам трудно смириться.

— Ответ красивый. Но неправдивый. Вам тяжело поднять плечи и невозможно сделать глубокий вдох. Лиф режет под ребром. А через час начнет жечь спину.

Я видела, как Морайя быстро посмотрела на Эстеру. Значит, уже заметила. Хорошо.

— Довольно, — бросила Иара. — Леди Эстера выдержит.

— Выдержит? — переспросила я. — Это теперь новый критерий хозяйки рода? Не быть признанной. Не быть выбранной. Просто выдержать красивую пытку на глазах у старших женщин?

Эстера неожиданно шагнула ко мне сама.

Мы оказались почти вплотную.

— Хотите знать правду? — спросила она очень тихо, так, что услышала только я. — Иногда я думаю, что вы ненавидите не меня. А то, что я сумела не умереть там, где вас просто отодвинули.

Я посмотрела ей прямо в глаза.

— Ошибаетесь. Я ненавижу не вас. Я ненавижу тот труд, с которым вас лепят из моей жизни.

Ее зрачки дрогнули.

И в этот момент ткань у ее левого бока негромко, но очень ясно треснула.

Никто сначала не понял.

Звук был не громкий. Не театральный. Просто короткий треск натянутого шелка, когда вещь, молчавшая до последнего, наконец говорит правду о том, что ей больно.

Потом одна из служанок ахнула.

Эстера резко обернулась к зеркалу.

У левого шва, чуть ниже груди, бело-золотая ткань пошла тонкой, но явной дорожкой разрыва. Пока еще маленькой. Но уже такой, которую не скроешь движением руки.

В галерее стало тихо так внезапно, словно кто-то вылил на всех холодную воду.

Морайя первая пришла в себя.

— Булавки, быстро! — рявкнула она служанкам.

— Не трогайте, — сказала я.

Все повернулись ко мне.

— Не трогайте, — повторила я уже спокойнее. — Иначе пойдет дальше.

— Ты с ума сошла? — прошипела Иара.

— Нет. Просто знаю это платье лучше тех, кто решил сделать из него знамя своей подмены.

Эстера стояла у зеркала и дышала теперь мелко-мелко. Не от скромности. От боли и паники. Ее рука дернулась к шву, но она тут же отняла пальцы, будто боялась, что от одного прикосновения разрыв поползет ниже.

— Это ничего не значит, — сказала одна из старших дам слишком быстро.

— Разумеется, — отозвалась я. — Просто платье хозяйки рода решило выбрать собственный момент для каприза.

— Замолчи, — бросила Иара.

— А зачем? Чтобы все здесь дружно притворились, будто не видят самого очевидного за три дня?

Служанки уже суетились вокруг Эстеры с иглами, лентами, тонкими золотыми булавками. Одна попыталась подвести край ткани ближе, но шелк под ее пальцами снова натянулся и тихо хрустнул.

Эстера зажмурилась.

— Все вон, — сказала она внезапно.

Никто не двинулся.

— Я сказала: все вон!

Вот теперь это был уже не голос новой хозяйки. Это был голос женщины, у которой что-то не просто идет не по плану — у которой под руками рассыпается навязанный образ.

И именно поэтому почти никто не сдвинулся. Потому что запах чужого срыва в больших домах любят больше любого благовония.

— Оставьте нас, — сказала Иара тверже.

Вот после этого дамы начали отходить, но не быстро. Каждая надеялась унести с собой еще кусок сцены. Еще подробность. Еще пол-оборота лица, по которому потом можно будет судить, кто сегодня проиграл сильнее.

Я тоже повернулась к выходу.

— Ты останешься, — сказал холодный голос за спиной.

Кайран.

Я не слышала, когда он вошел. Просто вдруг ощутила, что воздух в галерее стал жестче. Он стоял у двери, смотрел не на меня — на Эстеру, на платье, на суету вокруг ее талии. Несколько секунд — на разрыв. Потом перевел взгляд на Иара.

— Почему на ней это платье?

Вопрос прозвучал слишком просто. И именно от этого был опаснее.

Иара ответила не сразу.

— Потому что дому нужно видеть свою будущую хозяйку не в шепоте, а в форме.

— Форма трещит.

— Это ткань, Кайран.

— Нет, — сказал он. — Это уже не только ткань.

Я смотрела на него и понимала: он увидел слишком много, чтобы теперь списать все на женскую нервность и каприз старого шелка. Разрыв был слишком красивым и слишком своевременным. Как знак. Как насмешка самой вещи.

Эстера подняла голову.

— Не смотри так, будто я виновата даже в этом.

Он подошел ближе.

— Тебе больно?

Вот оно. Мягкость. Для нее.

Но в следующую секунду он увидел, как служанка осторожно отводит ткань от бока, и там, под лифом, багровеет вдавленный след. Платье почти резало кожу.

Его лицо изменилось.

— Снимите с нее это немедленно.

— Нет, —