Духовка Сильвии Плат. Дилогия - Юстис Рей

круглыми глазами цвета неба и густыми пшеничными косами. Когда она родилась, я думала, что возненавижу ее, но стоило заглянуть в ее глаза, и я безвозвратно полюбила ее. Если бы не она, я сошла бы с ума, слетела с катушек, спятила точно. Я бы стала самым несносным подростком из всех возможных. Меня уже не было бы в живых, если бы в свое время я не почувствовала это призвание, эту ответственность – быть старшей сестрой.

Джейн была ей хорошей матерью, но я тоже. Да, я была ей матерью. Помню, как она плакала, когда у нее резались зубы, как засыпала за обеденным столиком, хотя минуту назад уверяла, что ни за что на свете не ляжет в кровать, как я целовала ее разбитые коленки и утирала слезы, как заставляла пить горький сироп, когда она болела. Я помню все. Я знаю ее. И она сильнейший человек из всех, кого я встречала. У нас не было денег, и она никогда не канючила сладости и игрушки. Не требовала большего.

Она пережила смерть матери, не проронив ни слезинки.

Она позволила мне стать другом парня, которого любит.

Она просила за меня у Йенса, хотя злилась на меня.

Она пережила насилие, но никому не сказала об этом.

Она до смерти боится Йенса, но пошла к нему в руки и убедила, что любит его, чтобы поддержать наш план.

Моя малышка сделана из стали. Мне так жаль, что я вынудила ее надеть эту броню. Мне так жаль…

– Она лучше всех. Но я никогда не говорил ей об этом. И, возможно, уже не скажу.

– Скажи мне.

Он тяжело выдыхает и устремляет взгляд вдаль.

– Я не знаю… Она… она выросла у меня на глазах.

– Как и ты у нее.

– Я помню день, когда в Корке отключили электричество. Это не было неожиданностью. Мы знали, что так будет. Но ту ночь я пролежал без сна. Я всегда сплю в темноте, но осознание того, что света больше не будет, выжигало мой мозг. Утром мы отправились на службу. Я был ужасно уставшим и измотанным. И не было ничего особенного в том дне – все те же серые лица, и я был серым. А потом в церковь вошла Молли. – Его лицо становится таким красивым, таким одухотворенным, таким… влюбленным. – Она не улыбалась, но… светилась. Клянусь, от нее шел свет. В ту минуту я уверовал. Она и Бог стали одним. Она была Богом. Она есть Бог. – Его лицо озаряется пониманием, и это приводит его в испуг. Он обращает взгляд на меня. – Знаю, глупо…

– Нет. – Это звучит как признание в любви. – Скажи ей это, когда вы увидитесь.

– Если…

– Когда. – Я очищаю рот и руки от крошек и встаю. – Идем. Нельзя рассиживаться. Чем дальше уйдем, тем больше у нас будет маневра после того, как нас схватят.

Эта часть леса живет даже зимой. Журчание ручья успокаивает, как и мирно стоящая плотина посреди него. Обитателей не видно. Мы с Питером переглядываемся.

– Я тоже хочу построить дом.

– Уверена, это был бы очень красивый дом.

– Еще лучше он был бы, если бы я жил в нем не один. Скажи честно, что во мне не так?

– Ты замечательный и заслуживаешь лучшего.

– Ты знаешь, Молли… она… Я…

Я закрываю ему рот ладонью и прислушиваюсь. Я помешалась? Спятила? Клянусь, я слышала голос. В тиши леса все возможно и одновременно иллюзорно. Но голос раздается снова – один, другой. Эхо разносится по лесу.

– Слишком быстро, – шепчу я.

– Бежим.

Пит хватает меня за руку и тянет за собой. Мы вброд переходим ручей – это дает слабую надежду, что они потеряют след. Мчимся мимо голых деревьев по сухим веткам. Убежать, скрыться… Кеннелу нужно больше времени. Может быть, он еще даже не вернулся.

Но, как бы быстро мы ни бежали и ни старались запутать следы, за спиной слышатся мужские голоса.

– Залезем на дерево?

– Нет времени.

Во рту пересыхает, колет в боку.

– Стойте, где стоите!

Раздается выстрел. Питер падает на землю.

Перед глазами все плывет. Склоняюсь над ним. Закрываю его рану. Сид!

Ладонь окрашивается кровью.

Удар погружает меня в темноту.

12

Я открываю глаза, и боль пронзает макушку. Рука онемела до бесчувствия. Шевелю пальцами, чтобы восстановить кровоток. В правом виске бьется пульс. На волосах запеклась кровь. Моя? Его? Питер!

Опуская руку, ощущаю холод обода на запястье и слышу скрежет. Я прикована к железной спинке кровати, пытаюсь сдвинуть ее – каркас не должен быть слишком тяжелым, но не выходит – ножки привинчены к полу.

Окна в моей темнице забиты досками. В комнате так холодно, что изо рта идет пар – они намерены заморозить меня живьем? На проеме сделаны зарубки, отмеряющие рост, – детская. Кто-то вырос в этом доме, а я умру. Да, вселенная, я оценила иронию.

Я провожу цепь кандалов по каркасу так далеко, как могу, и встаю на ноги. Хочу заглянуть в щели между досками на окне, но к ним не подобраться, ничего не разглядеть. Однако свет пробивается, значит, все еще день. Этот или следующий? Сколько дней я взаперти? От голода скручивает желудок.

Где Питер? Его подстрелили. Он жив? Где Молли? Кеннелу удалось ее вывести? Если да, то все это имело смысл. Если же нет… К горлу подкатывает тошнота. Я возвращаюсь на кровать в попытке обдумать дальнейшие действия. Возможно, я проведу здесь недели или месяцы. Или Доктор ворвется и пустит мне пулю в голову. Я с самого начала знала, что этот побег лишь обманка. Жертвы будут. Вопрос в том – сколько.

За дверью скрипят половицы. Я ложусь, сворачиваюсь калачиком – что бы ни было, я должна казаться слабее, чем есть на самом деле. Пока что это мое единственное преимущество. Дверь медленно открывается, и в комнату заходит Кеннел с подносом. Завтрак скромный: каша и вода. Я выдыхаю и сажусь.

– Кеннел, что происходит?

Он молча оставляет поднос на матрасе и отходит к окну. Вид у него сосредоточенный и сердитый.

– Что ты натворила, Флоренс? – Он переводит взгляд на меня. Он сам не свой.

Внутри все обрывается.

– Мэри. Мы не можем ее найти.

Я не в силах даже задать вопрос. Он приближается и садится на корточки у кровати, заглядывая мне в глаза.

– Ее ищет весь город. Мы знаем, она ушла с тобой и Питером Арго. Где вы ее спрятали?

– Я доверилась тебе, Кеннел…

Он прикладывает палец к моим губам.

– Просто скажи мне, Флоренс. Где вы ее оставили? Мы