Красавица и свекровище - Евгения Серпента

А помнишь, мы трахались, как кролики?

Его рука легла на мою — тяжело, горячо. Губы приоткрылись сами собой — чтобы он тут же накрыл их своими, так же плотно и жарко. И язык проскользнул между ними — так забыто-знакомо.

Я снова тонула в черной воде и выныривала из нее, чтобы глотнуть воздуха. Из ниоткуда появился официант с тачпадом, а на улице уже ждало такси. Кажется, я не дала ему ни малейшей возможности соблазнить меня — просто свалилась в руки, как перезревший персик. Как и двадцать лет назад.

Литейный — он что, здесь живет? Ничего себе! Парадная лестница, площадка, где хоть в бадминтон играй, прихожая с тем особым запахом старинных домов, который ни с чем не перепутаешь.

Ой, да не все ли равно, потому что сейчас…

И оказалось, что я ничего не забыла. Ни один мужчина потом не целовал, не ласкал меня так, как он. Ни с кем не было так жгуче хорошо. Только тогда я этого еще не знала — что больше так не будет. Поэтому и отказалась от него легко, позволив раздражению взять верх.

Его пальцы, губы, язык — они были везде, и я умирала от его прикосновений, плавилась под ними, растекалась счастливой липкой лужей. И хотелось еще, еще…

— Да, сегодня святой Валентин постарался, — сказал Димка потом, когда мы лежали расслабленно и все вокруг плыло в звонкой истоме. — Черта с два ты от меня теперь сбежишь.

Пора сдаваться, вздохнула я. Даже если после этого сбежит он сам.

— Дим, мне надо тебе кое-что сказать. Очень важное.

— Только не говори, что торопишься домой, к мужу и детям. — Он приподнялся на локте и посмотрел на меня.

— Нет. Я не замужем. А сын есть. Ему двадцать. И это…

— Двадцать? — переспросил он ошарашенно.

— Будет. В мае. Это твой сын.

Он смотрел на меня и хлопал глазами. Мне показалось, что очень долго. А потом простонал:

— Твою мать…

И расхохотался, уткнувшись носом в подушку.

Глава 20

Людмила

Ник умотал куда-то с самого утра. Сказал, что по делам. Какие, интересно, у него могут быть дела? Каникулы же. Еще почти полтора месяца каникул.

Как же я люблю лето! Солнце, тепло. В нашем гнилушечном городе это редкость. Хотела бы я жить на юге, у моря. А еще лучше на тропическом острове.

Скучно же, хмыкнул Ник, когда я сказала ему об этом.

Да что б он понимал! Скучно в Тае было, пока лил дождь и мы сидели в четырех стенах, пырясь друг на друга. А нежиться на солнышке, поедая фрукты, смотреть на волны, плавать — как это может быть скучным? Всю жизнь бы так провела.

Совсем скоро осень — такая тоска! И учеба. Но еще хуже, что вырастет пузо, стану толстая и неуклюжая, как гусыня. И ведь придется так ходить в академию. У нас на специальности нет заочки. Ребенок должен родиться в конце января. Спихну сессию досрочно и в академку. Уж тройки всяко из сочувствия поставят, а то вдруг прямо в аудитории рожу от огорчения. Ну а там, как сказал не знаю кто, глядишь, ишак и сдохнет[11].

Вставать не хочется. Лежу, щурюсь от солнечного света, как кошка, потягиваюсь. На кухне ждет оставленный Ником полезный завтрак, который улетит в мусоропровод. А я — по уже протоптанной дорожке в пекарню. Пить капучино или лавандовый раф с круассанами. Сегодня можно не торопиться, раньше обеда дражайший супруг вряд ли вернется. Можно даже покурить немножко, на улице, конечно. Запах выветрится, зубы почищу.

Вредно? Ой, да ладно, какой там вред с пары затяжек. И вообще жить вредно, от этого умирают. Должны же у меня быть хоть какие-то маленькие радости в жизни.

Через полчаса выхожу из парадной. Заодно прогуляю новые кремовые палаццо и кроп-топ цвета мов — как же бесит, когда говорят «маув» или даже «муав». Благо живот еще плоский, не стыдно выставить на солнечный свет.

В пекарне беру большую чашку рафа, фокаччу с рикоттой и круассан с малиной. Спасибо, мамочка, за отменную генетику, позволяющую жрать сладкое и мучное без ущерба для фигуры. Кожа, правда, страдает, но бьюти-бокс всегда со мной.

Блаженствую, мурлычу, слушая музыку в наушниках. Курю у парадной, еще немного сижу на лавочке, чтобы проветриться. Возвращаюсь домой, отправляю полезности в унитаз и мусоропровод, чищу зубы. Все, улики уничтожены. Утро определенно задалось. Вот бы и весь день так.

Эх, мечты! Разумеется, Ник умудряется все испортить. Звонит и говорит, что задержится, потому что поедет к матери.

— Что, соскучился по мамочке? — поддеваю его.

— Глупости не говори, — бурчит он и отключается.

И вот казалось бы, какая мне разница? Но нет, настроение сразу портится.

Вот что он там забыл, пирожок мамкин? Небось опять будет ездить ему по ушам, какая я неправильная. И даже пожаловаться некому. Аська не поймет, птица свободная. Мама сразу начнет вливать, что я должна со свекровью подружиться. Хотя сама со своей ни разу не дружит.

Ага, аж с разбегу! Подружиться!

Хотя почему же некому?

Взяв телефон, выбираю из контактов бабулю Ксению. Здороваюсь, интересуюсь самочувствием и настроением, спрашиваю, ходила ли она гулять, пока погода хорошая. И только после этого осторожненько жалуюсь, что мне скучно одной, потому что Никита снова уехал к матери.

— Бедная моя девочка, — вздыхает она сочувственно. — Конечно, скучно одной целый день дома. Как я тебя понимаю. Мой муж, когда еще жив был и когда его мать жива была, тоже постоянно к ней ездил. А потом начиналось: и борщ у тебя не такой, и рубашки недостаточно хорошо поглажены.

А ведь когда ее сынок приезжает, наверняка на седьмом небе. Но об этом я, разумеется, не говорю. И тихо радуюсь, что рубашки Ник гладит сам — если вообще гладит.

— Как ты себя чувствуешь, Люсенька? Не тошнит?

Жалуюсь, что да, тошнит по утрам. Особенно от якобы полезных завтраков.

— Видеть не могу эту овсянку!

— Значит, надо что-то другое, что можешь. Надо, конечно, и полезное есть, но не так, чтобы от этого выворачивало.

— Вот, Ксения Валентиновна, одна вы меня и понимаете. Хоть с кем-то можно поговорить нормально. Все только и делают, что меня учат. Как будто мне пять лет.

— И Ирина тоже?

— Да.

На самом-то деле за все время знакомства со свекровью мы разговаривали от силы несколько раз. Похоже, та тоже не горит со мной общаться. Это, конечно, хорошо, чем