Папа для мамонтенка - Аня Истомина

– То есть, можно увольняться, да? – усмехается Любимка язвительно, но уже без обиды в голосе.

– Отставить, капитан, – повышаю голос. – Придумаем что-нибудь. Не зарплатным банком единым, как говорится. Не забивай голову. Пошли работать.

Ну, кредитку я, допустим, закрою. Я ее и открыл-то только на случай непредвиденных расходов типа айфона или кольца с бриллиантом. Чтобы не разом выложить круглую сумму, а разбить платеж на беспроцентный период. Что делать с поручительством? Друг брал кредит, чтобы закрыть остатки ипотеки, и вряд ли соберется его погасить досрочно. Попадос, блин.

Минут через пять, как расходимся, в дверь раздается тихий стук и она приоткрывается.

– Тимур, – заглядывает какая-то растерянная и смущенная Любимка. – Откуда кактус?

– Какой кактус? – удивленно вздергиваю брови. Люба демонстративно закатывает глаза. – А, этот? Да я случайно его увидел и так он мне тебя напомнил! Думаю, надо взять друга тебе. Он и не помрет, если ты его полить забудешь. И колючий прям как ты.

– Тимуром его назову, – хмыкает Любимова, закрывая дверь. – Ты тоже колешься.

– Понравился хоть? – кричу вслед.

– Да, – слышу из коридора. – Спасибо!

Усмехаюсь и принимаюсь за работу. Часам к трем начинает вырубать и я, закинув ноги на стол и откинувшись на кресле, закрываю глаза. В комнату отдыха не иду, уступая эту возможность Любе.

Снится всякая хрень: и Алина в слезах, и Любимова с заявлением, и какое-то задержание, на которое я тащу с собой Катю, потому что мне ее некуда деть. Выныриваю из сна с частым сердцебиением и облегчением. За окном светлеет. Свет в кабинете выключен – видимо, Люба озаботилась.

Убираю со стола затекшие ноги. Встаю, потягиваясь и разминаясь. Щелкаю выключателем чайника и достаю банку с кофе. На дне.

Умывшись, заглядываю в кабинет к Любимовой. Нету. Значит, ушла вздремнуть немного. Кактус уже стоит на окне. На иголки пристроено два глаза и фуражка из бумаги.

– Дите дитем, – вздыхаю, с улыбкой разглядывая творчество Любимки, потом забираю из тумбочки банку кофе и возвращаюсь к себе в кабинет.

Заварив покрепче, накидываю куртку и выхожу на улицу. Курю под моросящим дождем в каком-то отупении спросонья. В голове все мысли вокруг кредита. А что, если не дадут? Что тогда? Есть еще один вариант в уме, но про него я даже думать пока не хочу, потому что он просто на крайний случай.

– Кот, где мой кофе? – заглядывает Люба ко мне в кабинет в тот момент, когда я снова собираюсь на перекур.

– А, забыл, – беру на ходу банку со стола и тяну Любимовой, с интересом разглядывая ее заспанное лицо. На румяной со сна щеке отпечатался след от подушки.

– Глаз да глаз за вами, товарищ начальник, – смотрит она на меня с усмешкой. – То детей, то кофе ворует. Опять курить пошел?

– Угу, – вздыхаю. – Развязался.

– Это предлог. – закатывает глаза. – Момента удобного ждал просто.

Ничего не отвечаю – о вреде курения знаю, в наставлениях не нуждаюсь.

– У тебя есть что-нибудь сладенькое? – уточняет Любимка, пока я не ушел.

– У меня из сладенького в кабинете только сахар и ты, Любимова, – подмигиваю ей, игриво поиграв бровями.

– Ооо, – усмехается, – возвращение блудного кота?

– Так развязался же, – хмыкаю и выхожу.

В восемь, как обычно, дежурный сообщает, что генерал прибыл и в восемь тридцать я иду на ковер – отчитываться.

– Доброе утро, Николай Егорович, – захожу в кабинет и оглядываюсь.

Генерал сидит за столом, листает документы.

– Доброе утро, Тимур. Садись, докладывай.

– А где Катюля? – удивленно смотрю на него.

– В приюте. – вздыхает генерал, поднимая на меня хмурый взгляд.

25. Истерика

Тело обдает нервным кипятком.

– В смысле? В каком приюте? Вы что, шутите? – хмурюсь, забывая о субординации.

– В обычном, – встает Николай Егорович.

– Так она же никого не знает там, – выдыхаю, чувствуя, как слабеют мышцы от беспомощности. – А вдруг ее кто-нибудь обидит?

– Она с работником социальной службы. Ничего с ней плохого не случится. По крайней мере, следить за ребенком они уж всяко будут получше.

– Товарищ генерал! – повышаю голос. – Она же… маленькая совсем.

– Товарищ полковник, – осаживает он меня, тоже повышая голос. – Ты нашел ее место жительства, следствие должно установить ее личность и подтвердить факт смерти родных, инициировать поиск других родственников. Предварительно – никого нет, как мне шепнули. Опека обязана направить ребенка на медицинское обследование. Этих процедур ну никак не избежать. Я не джин из бутылки и проходил все то же самое, когда решил усыновить Тимофея.

– Но вы же обещали взять опеку на себя. – растерянно смотрю на Николая Егоровича.

– Обещал. И возьму. Но через процедуры пройти все равно придется. В данный момент мы по факту незаконно удерживали чужого ребенка. Не боишься без погон остаться? Мне вот есть, что терять. А для тебя, как для потенциального опекуна, это был бы вообще волчий билет. Опека придержит Катю и даст вам возможность подготовиться, если ваши кандидатуры устроят соцработника. Но, ты подумай, а стоит ли игра свечь, если девочке могут найти заинтересованную в ней семью?

Обессиленно стону в ладони. Крыть мне нечем.

Да, я привязался к Катюле, но сказать, что я смогу подарить ей настоящее отцовское тепло, я еще не готов. Я не знаю, как это на самом деле, быть отцом. У меня нет ни примера, ни опыта. Единственный нормальный пример – Николай Егорович. Взять, как он, на себя ответственность, я смогу. Вот этого я не боюсь. И мне казалось, для начала этого более, чем достаточно.

– Кстати, как дела на личном фронте?

– Хуево, – рычу, понимая, что все в один миг снова перевернулось с ног на голову. – Мы расстались с Алиной.

– Этого и следовало ожидать, – вздыхает генерал. – Не многие женщины готовы воспитывать приемного ребенка.

Киваю. Не отвечаю, что первоначальная причина в другом. Надоело это все в голове прокручивать. Теперь у меня уже стоят другие задачи.

– Мы что-нибудь придумаем с квартирой для Любимовой.