Статья о любви - Елена Анохина

Алик почувствовал, как почва уходит из-под ног. Опять. Снова не то.

— Я... я же не один. С инструктором. Или с тобой. Ты же опытная.

— Опытная, — она кивнула, и в ее кивке была смертельная угроза. — Именно поэтому я сейчас испытываю жгучее желание приложить тебя этим самым опытом по твоей малиновой голове.

Цезарь, почуяв напряжение, беспокойно переступил с ноги на ногу.

— Послушай, — Елена сделала шаг к Алику, и он инстинктивно отступил. — Ты только что совершил акт вопиющей жестокости. Не преднамеренной, от глупости. Но от этого не менее вопиющий.

— Я же купил его! — попытался защититься Алик. — Он теперь в тепле, сыт! Я для него все сделаю!

— Ты купил вещь! — ее голос сорвался на повышение, и несколько лошадей в денниках встревоженно подняли головы. — Ты купил живое, дышащее, чувствующее существо, не потрудившись узнать о нем ничего! Ты знаешь, чем его кормить? Как за ним ухаживать? Сколько часов в день он должен двигаться? Какие у него прививки? Какие у него слабые места? Что его пугает? Что он любит?

Алик молчал. Его рот был приоткрыт. Он смотрел на нее, на эту разъяренную, прекрасную фурию, и не мог вымолвить ни слова. Он видел не юриста, читающего нотацию. Он видел жрицу, защищающую своего бога.

— Нет, не знаешь, — ответила она за него. — Ты знаешь, как покупать. Это твой единственный язык. Но лошадь — не ночной клуб, ее нельзя «крышевать». Ей нельзя приказать. Ее нельзя купить и поставить в угол, как эти твои дурацкие часы. Ей нужно служить. Ее нужно понимать. Ей нужно отдавать всего себя, каждый день, без выходных. Это не хобби, Альберт. Это ответственность. Это долг. Это любовь.

Она говорила еще час. Возможно, больше. Алик потерял счет времени. Она водила его по конюшне, показывая других лошадей — старых, молодых, с травмами, с характером. Рассказывала о породах, о темпераментах, о правильной амуниции, о том, как чистить копыта, как распознать колики, почему нельзя подходить к лошади сзади и почему сахар — это не лакомство, а яд.

Он слушал. Не перебивая. Не пытаясь парировать шуткой или деньгами. Он просто слушал, открыв рот, впитывая каждое слово. Он видел ее совсем другой — не холодной и насмешливой, а страстной, увлеченной, бесконечно компетентной. Это была ее территория не только физически, но и духовно. И он, со своим чеком и малиновым пиджаком, снова был тут дикарем с дубиной.

И странное дело — ему не было стыдно. Вернее, было, но этот стыд был другого свойства. Он не жёг, а согревал. Он был похож на стыд ученика, который наконец-то осознал, как много он не знает, и у которого появился шанс это исправить.

—...поэтому, — подвела она итог, стоя рядом с Цезарем, который уже дремал, уперевшись головой ей в плечо, — если ты хоть каплю в нем не разбираешься, садиться на него — все равно что давать младенцу управлять твоим мерседесом на скорости двести. Ты его покалечишь. Или он тебя. Или вы друг друга. Понял?

Алик кивнул. Медленно, серьезно.

— Понял.

Она посмотрела на него, и ярость в ее глазах наконец уступила место усталому недоумению.

— И зачем тебе это все? Зачем этот цирк? Этот конь? Ты же в жизни на лошади не сидел.

Он глубоко вздохнул, глядя на Цезаря, а не на нее. Сказать правду? Быть собой?

— Хотел... чтобы было о чем поговорить. Кроме котов и законов. — Он помолчал. — И чтобы ты на меня так не смотрела.

— Как? — удивилась она.

— Как на павиана на помойке. — Он рискнул посмотреть на нее. — Получается, теперь ты на меня смотришь как на павиана в конюшне. Прогресс, да?

На ее лице снова появилось то выражение, которое он видел у себя на кухне — смесь изумления, раздражения и какой-то странной, почти нежной жалости.

— Боже мой, — выдохнула она. — Ты неисправим.

— Надеюсь, что нет, — честно сказал он.

Она покачала головой, погладила Цезаря по шее и повернулась к выходу.

— И что теперь с ним делать? — спросил Алик, кивая на коня.

— Учиться, — бросила она через плечо. — С понедельника. С шести утра. Без опозданий. Начнем с того, как правильно чистить лошадь. И, Альберт...

— Да? — он подскочил.

— Придешь в малиновом пиджаке — закопаю тебя в навозе. Придешь пьяный — тоже. Понял?

— Так точно, — сказал он, и его лицо расплылось в такой идиотской, счастливой улыбке, что Цезарь фыркнул и отошел от него подальше.

Она ушла. Алик остался один в конюшне с самым дорогим и бесполезным приобретением в своей жизни. Он подошел к Цезарю, посмотрел в его умные, темные глаза.

— Ну что, красавец, — тихо сказал он. — Слышал? С понедельника учиться будем. Ты уж меня не подведи. А то она нас обоих в навозе закопает.

Конь тряхнул гривой, будто соглашаясь. Алик осторожно, как ей и показывали, протянул руку и коснулся его шеи. Шкура была теплой, живой, бархатистой. Он стоял так несколько минут, слушая дыхание животного и тихий скрип балок над головой.

Он снова все испортил. Снова поступил как идиот. Купил живую душу, чтобы произвести впечатление. Но впервые его идиотский поступок привел его не к мусорному баку с розами и не к пустому ресторану. Он привел его сюда. К этому запаху, к этому тихому ржанию в денниках, к этому обещанию в шесть утра.

Он не купил себе путь к ее сердцу. Он купил себе билет в ее мир. И билет этот, как выяснилось, нужно было не предъявлять, а отрабатывать. Каждый день. С метлой и скребком в руках.

И самое невероятное было в том, что ему этого захотелось. Сильнее, чем купить очередной ночной клуб или пароход с электроникой.

Он вышел из конюшни на свежий воздух. Вечерело. Он достал телефон.

— Гриша.

— Шеф? Как конь? Все по зубам? — тут же ответил Гриша.

— Не совсем. Слушай сюда. Найди мне... — он запнулся, — книгу. Какую-нибудь. Про лошадей. Как за ними ухаживать. И... э... форму. Такую, чтобы не малиновую. Нормальную. Для верховой езды.

В трубке повисло долгое, ошарашенное молчание.

— Шеф... — наконец выдавил Гриша. — Ты в порядке? Может, доктора?

— Шесть утра, понедельник, конюшня «Аллюр», — отчеканил Алик. — Без опозданий. И без малинового. Понял?

— Так точно, — голос Гриши выражал полнейшую сдачу и принятие новой, безумной реальности.

Алик положил трубку и посмотрел на заходящее солнце. Оно окрашивало крыши конюшен в золотой цвет. В голове у него стучала одна-единственная мысль: